Алексей Юрьевич Пехов 
Летос

Синее пламя – 1

http://www.litmir.net
«Алексей Пехов "Летос"»: Альфа-книга; Москва; 2014
ISBN 978-5-9922-1858-9
Аннотация

Катаклизм расколол некогда Единое королевство на множество герцогств. Магия уничтожила привычный мир, великие волшебники пали, герои поставлены на колени, и нищие сели на троны. Спустя тысячу лет после этих событий время смешало правду и ложь, подарив потомкам выживших нового бога — невежество. Летос — мрачная земля на окраине искалеченного мира, где ночь приносит беду, а мертвые охотятся на живых. Именно в этом герцогстве сходятся пути героев, которые должны оживить мифы и легенды. Чтобы вспомнить прошлое. Или забыть его навсегда.

Алексей Пехов
ЛЕТОС

Памяти Андрея Ширяева

ПРОЛОГ

Тревожная тишина растекалась по уцелевшему центру города, словно молоко из бездонного кувшина.
Медленно и неумолимо она захватывала дом за домом, улицу за улицей, квартал за кварталом. Никто не мог избежать ее объятий, и вскоре перед ней пали прекрасные золотистые дворцы с башнями, облицованными синим мрамором; великолепные вишневые сады, купающиеся в белой пене цветения; изящные мосты, выточенные из слоновой кости; широкие солнечные террасы из теплого песчаника; грандиозные фонтаны; величественные статуи прежних герцогов и обелиски с альбатросами.
Конечно же альбатросы…
Их она оставила напоследок. И волшебные создания, распахнувшие крылья, сотни лет назад обещавшие этой стране свою вечную защиту, сдались. Их глаза погасли, а свет, излучаемый перьями, померк.
Теперь уже навсегда.
Весь город, начиная от портовых кварталов и заканчивая крепостью, что высилась на утесе, под самыми облаками, пожрало белое безмолвие.
Птицы не пели, потому что их больше не было. Не выли собаки — последние из них погибли еще до наступления тишины, оставшись вместе со своими хозяевами. Дети навсегда перестали смеяться и играть в веселые игры. Из далекой, теперь уже не существующей гавани не доносился бесконечный и такой привычный портовый шум.
Молчали фонтаны, и бирюзовая вода перестала падать в прекрасные чаши отделанных розовым перламутром бассейнов. Молчал ветер, устав реветь в тщетной попытке докричаться до самих Шестерых. Молчало море, испугавшись своего недавнего безумства и грохота.
Оно, устыдившись собственной ярости, дрогнуло и отступило прочь, как можно дальше, обнажив серо-бурое дно, где среди грязи и водорослей трепыхалась умирающая рыба, распахивая рот в безмолвных криках агонии, а огромные алые крабы тщетно пытались забиться в расщелины морских скал, спасаясь от горячего ила.
Камни перестали трескаться и лопаться, вздыхать каждую секунду, словно живые, и потеки базальта на них затвердели большими каплями.
Тишина захватила город, устроившись в нем, точно завоеватель, и никуда не собиралась уходить.
Но внезапно ее потревожили.
За розовой колоннадой, ведущей к храму Шестерых, скрытому в большом парке, под холмом, раздались шаги, а затем легкое насвистывание.
Мужчина появился там, где лежала густая тень, вышел на солнечный свет и прищурился, сунув руки в карманы. Яркое солнце ослепило его, и несколько секунд он стоял не шевелясь, давая глазам привыкнуть.
Затем повернулся на запад, глубоко вдохнул горячий, чуть пряный воздух и покачал головой. Там, на самом горизонте, за которым предпочло спрятаться море, стальными легионами скапливались черные тучи, собирающиеся нанести удар по обреченному городу.
Между бровей человека появилась едва заметная складка. Он не одобрял происходящее, и тучи, словно чувствуя это, споткнулись и замерли, врезавшись друг в друга. Огрызнулись далекими молниями, выругались громом, который из-за большого расстояния не был слышен человеческому уху.
И остановились.
Незнакомец довольно улыбнулся и отправился дальше, с любопытством поглядывая по сторонам.
От круглого здания библиотеки через светлую рощу вела дорожка, выложенная черно-белой плиткой. Она заканчивалась широкой лестницей, основание которой было украшено двумя вставшими на дыбы белоснежными крылатыми львами. Мужчина легко и непринужденно поднялся по ней, продолжая насвистывать песенку. Несмотря на крутой и долгий подъем, он даже не запыхался.
Прямо перед ним высилась стела из редкого темно-синего мрамора. Ее вершину венчал исполинский альбатрос.
Взгляд человека встретился с хищным взглядом огромной птицы, и мужчина, сняв с головы щегольской васильковый берет, отвесил монументу немного шутливый, едва ироничный и толику насмешливый поклон.
Сейчас ему легко было смеяться над ним. Он постарался забыть ту боль, ту слабость, тот страх, что совсем недавно внушали эти стражи, помогая его врагу.
— Теперь вы прошлое.
Но птица не могла ответить ему.
Его привлек фонтан. Мраморные дельфины выпрыгивали из воды в пене и брызгах, а на их спинах восседали обнаженные девы с золотыми волосами, ничуть не похожие на холодных уин. На бортике лежал мертвый скворец с обожженными лапками.
Подчиняясь какому-то своему капризу, незнакомец склонился над ним, бережно взял в ладони и нежно подул на уже остывшее тельце. Он кинул трупик в небо, точно камень, высоко и далеко, и птичка, замахав крылышками, поспешно полетела прочь.
— Так-то лучше. — Губы непрошеного гостя тронула улыбка.
Дальше пришлось идти в обход — купол прекрасного здания, служившего казармой герцогской гвардии, провалился внутрь, убив всех, кто в этот момент находился там.
Потребовалось довольно много времени, чтобы обойти район, но он ничуть не расстраивался, так как любил город, который когда-то считал своим домом.
Рынок Жемчужных слез — самая знаменитая ювелирная улица севера — сейчас пустовал. Часть лавок была разбита, и из перевернутых лотков по земле рассыпались украшения, в том числе и знаменитые золотые жемчужины. Он даже не посмотрел на сокровища, равнодушно прошел мимо, будто под ногами лежала грязь.
Наконец человек оказался в яблоневых садах, окружавших дворец, который, казалось, был соткан из лучей солнечного света, морской пены и бирюзы. Его называли самой прекрасной постройкой в мире, и даже старые эйвы, которые видели многое из того, о чем не догадывались люди, выходили из своих лесов и шли тысячи лиг, чтобы посмотреть на чудесное творение рук асторэ.
Но человек не любовался им. Здание олицетворяло все то, что он ненавидел так долго.
Яблони только-только начинали зацветать. Мужчина протянул руку к ближайшей ветке. В одной-единственной точке время ускорилось в миллионы раз — и вот уже перед ним висит красивый плод с алой, немного восковой кожицей.
Он сорвал его, небрежно потер об рукав замшевой куртки, откусил и, миновав тенистую аллею, наконец-то вышел к дворцу. Площадь в виде полукруга раньше была заставлена статуями, которые сейчас упали со своих постаментов и раскололись. Голова прекрасного юноши-лучника, откатившаяся далеко от плеч, с немым укором смотрела на незнакомца, словно зная, кто виноват во всем, что здесь происходит.
Ворота во дворец оказались сорваны с петель, но проход был обвит стальной колючей лозой, толщиной в руку взрослого мужчины. Когда незваный гость приблизился, она напряглась, натянулась, выпуская ядовитые шипы.
— Не стоит сражаться за того, кто проиграл, — с угрозой произнес мужчина.
Лоза задрожала, точно колеблясь, и, приняв решение, с металлическим скрежетом уползла в сторону, открывая вход в легендарные залы, нежно-розовые, словно морская раковина, поднятая с глубины и заключенная в хрусталь и бирюзу.
Здесь гулял легкий ветер, проникший внутрь из разбитых окон и распространявший по помещениям чуть сладковатый аромат персиков. Лишь иногда на своем хвосте он приносил едва уловимый запах едкой гари, крови и магии — призраков событий, которые здесь произошли.
Человек безошибочно находил дорогу в пустых залах, коридора и холлах. Он знал этот путь наизусть, тот снился ему множество раз. Незваный гость так долго этого ждал, что теперь шел медленно, наслаждаясь каждым шагом, каждой секундой своего горького триумфа, пускай никто и не мог этого оценить.
Наконец он оказался на самой вершине дворца, в огромном помещении, пол которого треснул от удара, а великолепная роспись на потолке превратилась в разноцветную кляксу, словно чья-то рука вылила все краски в одно ведро и перемешала.
Витражи в высоких окнах были выбиты, и мелкие острые осколки, налившиеся кровью, лежали на полу, словно миллионы льдинок. Портьеры сгорели, статуи разрушились, дальняя стена обуглена и в одном месте прожжена насквозь. Через это рваное отверстие в зал проникал длинный, точно копье, луч света. В нем в медленном хаотичном танце кружились снежинки.
Они появлялись из ниоткуда и исчезали в никуда. Делая воздух холодным и острым, точно нож.
Целым здесь остался лишь трон, вырезанный из причудливой глыбы хрусталя, украшенной сложным орнаментом. На троне, облокотившись о высокий поручень, сидел человек. Его левая рука оказалась целиком вплавлена в минерал, лишенная возможности пользоваться магией. Он был еще не стар, с очень светлыми, льняными волосами. Голубоглазый, с аккуратной бородой, разделяющейся на конце на две ровные половинки. И решительным, пускай и сильно уставшим лицом.
Какое-то время мужчина на троне разглядывал вошедшего, затем с гневом процедил:
— Поздравляю.
Гость впился в яблоко белыми зубами, и все его напускное дружелюбие исчезло. Больше он не веселился и не улыбался. Глаза стали колючими, злыми.
— Я пришел. Как и обещал когда-то.
— Долго же ты шел. — В голосе скованного слышалась издевка. — А те, кто был с тобой, кто предал меня, так и не добрались сюда. Ты последний. Как и я.
Тот в ответ хмыкнул, медленно двинулся вдоль стены зала, хрустя рассыпанным под ногами стеклом:
— Шаутты уничтожены и рассеяны. Больше демоны не будут служить тебе. А без них… Я думал, ты сильнее.
— Я тоже. — Казалось, что сидящему на троне больно от одной только мысли о том, что он проиграл. — Асторэ хорошо выдрессировали тебя.
Пожатие плечами.
— Тебе не стоило ее убивать. И я бы никогда не вспомнил дорогу назад. И не принял их помощь. Ты сам это начал.
— Она была врагом. Асторэ. Ее народу не место в нашем мире. Не место среди нас. Не в моей школе! Волшебство принадлежит лишь людям.
— Некоторые из них были людьми куда больше, чем мы с тобой.
Мужчина на троне рассмеялся:
— Их слова — яд, и он проник в тебя. Асторэ лживы и сделают все, чтобы вновь касаться истинного волшебства, а не грязи, которую они вынуждены черпать с той стороны. Даже подсунут одну из своих шлюх моему ученику.
Копье солнечного света, бьющего сквозь брешь, погасло, и в углах зала залегли грозные тени. Иссиня-черные, похожие на клубы дыма, в которых угадывались человеческие очертания. Они начали вставать с колен, но в тот же миг исчезли, растворились в дневном свете, а лицо гостя разгладилось. На нем больше не было ни капли гнева.
— Не стоит так говорить о ней… учитель.
Голубоглазый покачал головой:
— Я тебе не учитель, враг. Ты продал и меня, и мое искусство. Пошел на меня войной ради красивых глаз. Как же прикажешь мне о ней говорить?
— Как о своей ученице. Ведь она ею была.
— Пока я не узнал правду. В ней кровь тварей! Им запрещены знания! Шестеро…
— Идиоты! — выплюнул гость. — Их запреты привели нас ко всему этому. Сколько тысяч погибло из-за их ошибки?
— Не тебе говорить о тысячах. Она обманула меня. Ела мой хлеб, жила в моем доме, пользуясь гостеприимством. Касалась знаний, которые были для нее под запретом. Я сделал то, что должен был сделать ты, глупый мальчишка! Ни Арила, ни Нейси не должны были передать мое наследие своим!
— Ты так боишься этого, — с печалью сказал гость. — Так страшишься легенд, старых сказок о наступившей тьме, что сам впустил ее в наш мир.
Он поднял с пола тяжелую, выкованную из черного железа латную перчатку с острыми гранями, и из-под его пальцев пошел темный дым. Они оба смотрели на этот предмет какое-то время, пока наконец гость не убрал его в сумку.
— Где был твой разум, о мудрый? Это худшее, что ты мог придумать. Ты сам толкнул меня к асторэ, когда заключил сделку с шауттами. Только дурак, чтобы испугать лису, запускает в курятник леопарда. У демонов нет союзников. Ты куда большая тьма, чем я.
Голубоглазый провел языком по губам:
— Что ты с ней сделаешь?
— Превращу во что-нибудь прекрасное. А затем спрячу так, чтобы никто и никогда ее не нашел. Как ты убедил Нейси воспользоваться ею?
— Боль хорошая причина, — мстительно усмехнулся сидящий на троне.
Гость кивнул, просто отмечая, что услышал, принялся смотреть на летающие по залу снежинки. И хозяин дворца наконец не выдержал:
— Те, кого остановили Шестеро, всего лишь используют тебя.
— Я не марионетка асторэ.
— Они нашептали тебе прийти сюда! — Мужчина на троне в бессильной ярости сжал кулак правой руки.
Ученик с печалью покачал головой:
— Тогда кто нашептал тебе позвать демонов с той стороны? Ты обезумел от страха из-за спящих теней и сам пробудил их, дав шауттам власть, какой у них не было со времен Темного Наездника и Битвы на бледных равнинах Даула. Они уже в нашем мире, и города юга тонут в крови. Заключить договор с ними глупо и недальновидно. Демоны не держат своих обещаний. Ты разрушил все, что окружало тебя. Нейси, Гвинт, Кам, Войс, Лавьенда, все они мертвы! И ради чего?! Ради твоих страхов?!
Светловолосый подался вперед, нехорошо усмехаясь, отчего его красивое лицо сразу же преобразилось и стало отталкивающим, если не сказать отвратительным:
— Мы одинаковые. А магия той стороны бурлит в твоей крови. Я же вижу. Что ты будешь делать, когда она захватит тебя?! Великий волшебник станет пустым. Ты добьешь этот мир.
Ученик склонил голову:
— Ты прав. Я тоже болен мраком.
— Я рад!
— Не сомневаюсь.
— Ты ненадолго меня переживешь!
— Ошибаешься, учитель. Когда мы закончим, я откажусь от магии.
Теперь хозяин дворца смотрел на пришедшего с недоверием:
— Ты… откажешься от самого себя?
Тот рассмеялся:
— Шестеро сделали это, когда поняли, что, обманув асторэ, собственными руками создали шауттов. Я сделаю это, чтобы не дать им власть над собой. Великие волшебники могут уничтожить мир куда быстрее, чем демоны. А я его слишком люблю. Люблю… то, что осталось. Ты так ничего и не понял. Волшебство… — Он взмахнул рукой, и воздух задрожал. — Это ничто по сравнению с ее смертью. Я с легкостью забуду о магии. Будь она проклята вместе с тобой, раз из-за нее столько гибели и страданий. Мои друзья, моя семья, моя вера, все они умерли из-за твоего страха.
Человек на троне осмысливал сказанное, но понял он совсем иное:
— Все мои труды пойдут прахом. Ты — последний. Если я исчезну, а ты отречешься, дар, который оставили нам Шестеро, исчезнет.
— Шестеро забрали волшебство у асторэ. А я заберу его у людей. Таких, как ты и… я. Мы с тобой станем прошлым. Легендой. Мифом. Страшной сказкой.
— Ты не посмеешь!
Горький смех был ему ответом:
— Не тебе теперь говорить, что я смею, а чего не смею, учитель. Все, кто оказываются рядом с нашим даром, умирают. Сегодня я остановлю смерти.
— А кто остановит тех, кто приходит к нам с той стороны? Асторэ? Между ними и шауттами давно нет никакой разницы. И не останется никого, кто мог бы их победить! Одумайся! Наш мир изменится. Все уже никогда не будет прежним! — закричал человек на троне.
— Выгляни в окно, учитель. Ты уже изменил мир. Единое королевство уничтожено. Эпоха Процветания завершилась. Грядет Эпоха Забвения. Миру пора меняться. Жить. Дышать полной грудью, а не по нашей указке. Я сделал то, чего не мог сделать ты. Дал ему свободу.
— Свободу! — выплюнул тот. — Ты вернул в него лишь боль, страдания и ужас перед грядущим.
— Это всего лишь часть жизни. Я понял это, когда ты убил ее. А теперь твоя смерть стучится в дверь. Прислушайся.
Он ушел, и его шаги пропали, растворившись в тишине. Она продолжалась, возможно, минуту, а быть может, и час. И закончилась в тот момент, когда в город на огромной волне вернулось море.
Оно стало концом прошлого мира. И началом будущего.

Глава первая
АКРОБАТ

Любимцу толпы, трюкачу, акробату
до смерти над смертью ходить по канату,
в пустых небесах деревень и столиц
плясать над прибоем восторженных лиц.               

Песня уличных цирков
герцогства Соланка

— С дороги! — хмуро произнес Кин, мастер по жонглированию гирями, когда Тэо преградил ему путь.
— Ты мне еще спасибо скажешь. Остынь, — с миролюбивой улыбкой попросил черноволосый акробат, не двинувшись с места.
— Или что?! — с вызовом спросил тот, сжав большие кулаки. — Вы с Хенрином попробуете меня остановить?
Тэо был высоким, жилистым, крепким малым, ничуть не похожим на низкорослых акробатов большинства бродячих цирков. Кроме гибкости и ловкости в нем имелось достаточно силы, чтобы считаться с его словами. Но Кин не сомневался, что одолеет этого ловкого угря один на один и с его приятелем-фокусником легко справится.
Силач был мужиком не робкого десятка, он порой заменял больных борцов и выходил в круг в одиночку против троих зрителей из зала.
— Ничего. Твой фургон рядом, и Суви смотрит на нас.
— Скованный тебя задери, парень! — проворчал детина.
Если жена узнает, из-за чего весь сыр-бор, она ему житья не даст.
— Подумай сам, — между тем продолжал увещевать Тэо. — Кулаками все равно ничего не решишь. Хочешь наорать на него и обозвать сволочью? Ну, так мы первые тебя в этом поддержим.
— Угу, — кивнул Хенрин, тощий черноволосый фокусник с тонкими усиками под носом, говоривший с сильным акцентом уроженца юга Дарии. — Но бить им рожи глупо.
— Ты видел, на что способны эти люди, — поддержал товарища Тэо, и его обычно улыбчивое, открытое лицо стало хмурым. — Хозяин нанял себе в охрану каторжников. Они мать родную убьют. Помнишь, что случилось с тем парнем, кукольником, когда он попытался украсть из фургона Малло серебряный подсвечник?
Кин очень хорошо помнил. Бедняге раздробили руки этим подсвечником, а затем выкинули на тракт, в самую метель.
— Я не кукольник, — все же прогудел силач, но уже как-то неуверенно, покосившись на свой фургон. — Не доходяга. Проломлю им бошки, если полезут.
— Убьешь их? — негромко уточнил Тэо.
— Если придется.
— Мы в городе, не забыл? Власти не спустят такого, и тебя упекут в самый сырой подвал. А потом повесят. Думаю, это очень обрадует твою жену.
Аргумент был железный. Акробат всегда говорил складно, и в его словах звучали разумные доводы.
— Скованный с вами! — сдался Кин, и его могучие плечи тут же поникли. — Будь проклят тот день, когда я отправился в дорогу с этим дрянным балаганом! Мне надо кормить семью! А эта скотина… Да что там! Сами с ним говорите!
Тэо сделал шаг в сторону, открывая дорогу. Силач, сопя, прошел мимо, а акробат и фокусник направились следом.
Возле большого ярко-красного фургона, самого богатого во всем цирке, под фонарями собирался народ. Владелец передвижного цирка Малло, еще не старый, грузный, с редкими золотистыми волосами на висках, стоял перед собравшейся труппой и говорил на повышенных тонах:
— Не будет сегодня выплаты! Расходитесь!
— Как это не будет?! — звонко крикнула уже немолодая канатоходка Тилла, с которой Тэо частенько работал в паре три сезона назад, во время летних выступлений по городам северной Соланки. — Мы отыграли представление, и публики было достаточно. Где их деньги?
— А ты считай не зрителей, а монеты, которые они бросают. Тех было прискорбно мало.
— Бургомистр Тавера оплачивал выступление! — поддержал Тиллу Калеб, новый кукольник. — В честь праздника.
На лице Малло появилось плохо скрываемое раздражение:
— А налоги? Вы забываете о них?! За то, что мы въехали в город, за то, что разместились на лучшей площади? Гильдии уборщиков, чтобы они убирали за нами. Мзда мошенникам, чтобы не трогали цирк. Купить еды льву и лошадям… — начал он нудно перечислять необходимые траты.
— Хватит, Малло! — оборвал его Тэо и вышел вперед под одобрительный ропот. — Все мы цирковые и прекрасно знаем, когда, сколько и кому платить. У тебя должны остаться деньги. И мы не собрались бы здесь, если бы ты зажулил их в первый раз. Но когда ты не платишь жалованье после пяти представлений, всем плевать на еду льву и лошадям. Нам, представь себе, тоже надо есть.
Владелец цирка нахмурился:
— Когда тебя выбрали главным, Тэо? Я должен отчитываться перед тобой?
— Перед нами! — поправил владельца цирка Хенрин. — Было бы неплохо, ну для разнообразия, чтобы ты наконец-то обрадовал труппу и выдал нам на карманные расходы.
— Это цирк уродов, фокусник! Люди в первую очередь идут глазеть на них. Потом на зверей. И только после на вас.
— Твои уроды лежат заспиртованные в банках и не просят жрать! — рявкнул Кин, вновь закипая. — Чем мне кормить жену и детей, сукин сын?! Твоими гомункулами, мумиями и куклами?!
Словно ощущая угрозу, за спиной Малло появилась троица мордоворотов-охранников.
— Если самое важное в твоем цирке диковинки, то пускай они смешат, поют песни, метают ножи и жонглируют, — предложил Тэо. — А мы не станем, раз наша работа тебе не нужна.
Его слова нашли горячую поддержку.
— Вы все подписали контракты! — между тем возмутился владелец цирка.
— Где написано, что нам будут платить после каждого выступления, — напомнила Тилла. — Пружина прав. Пока не отдашь причитающееся, пусть вкалывают твои уроды.
— Я думал, мы семья. Думал, вам важно выступать и радовать публику, — с деланой обидой произнес хозяин бродячего цирка.
Цирковые встретили эти заявления дружным хохотом.
— Ты нанял нас в конце зимы, в Лавеге. За такой срок никто не становится семьей, особенно когда родственников то и дело обманывают. — Тэо сложил руки на груди. — И да, нам важно выступать и радовать публику. Но наша работа ничем не отличается от любой другой. За нее следует платить, Малло. Возможно, заспиртованные уроды тебе об этом не рассказывали. Так послушай меня. Никто не будет корячиться, рисковать жизнью и здоровьем ради пустого удовольствия. Наш труд стоит денег. Научись его ценить или отправляйся к Скованному. Больше мы не станем работать на тебя бесплатно.
— Верно! — крикнула Мари. — Я ухожу. Сам корми проклятого льва!
— И мы тоже! — раздались голоса.
Некоторые даже повернулись, чтобы уйти.
— Ладно! Не надо горячиться! — сразу пошел на попятную Малло, поднимая руки в миролюбивом жесте. — Я найду деньги. Заплачу все, что должен.
— Когда? — негромко спросил Тэо.
— Завтра.
— Нет. Сегодня. Через час.
— Что?! — возмутился тот. — Ночь на дворе.
— А ночи в Варене темны и опасны. Кто поручится, что к утру тебя не ограбят? Тогда вся труппа опять останется без монет. Через час. А Кин с ребятами посторожат, чтобы никакой воришка к тебе не залез.
Малло скрипнул зубами, посмотрел с ненавистью и выдавил из себя:
— Хорошо. Сегодня.

— Думаешь, он так это оставит? — Хенрин стоял возле колеса фургона, кутаясь в тонкий выцветший плащ. Лето заканчивалось, и в герцогстве Варен ночами уже было прохладно. — Малло та еще тварь. Больше своих уродов он любит лишь деньги.
Тэо сидел на ступеньках, и его светло-ореховые глаза пытливо изучали бледные звезды, совсем недавно выступившие на небосводе.
— Ты прав. Я встречал таких людей, — негромко ответил акробат. — Затаят зло, ударят, когда этого не ждешь.
— Пора нам искать другую труппу. — Фокусник отряхнул штаны. — Прежде чем произойдут неприятности и нас выкинут в метель. Уходим прямо сейчас.
Тэо дернул бровью и остался на месте, не торопясь следовать за товарищем:
— Обычно поспешные поступки тебе не свойственны.
— Я все обдумал. Ловить здесь уже нечего, это совершенно понятно. Дальше будет только хуже. Цирков много. Всегда найдем работу.
И снова Тэо даже не пошевелился, лишь напомнил:
— В Тавере у нас осталось одно дело.
— Я позаботился об этом еще днем, пока ты балансировал на канате.
Акробат выпрямился, посмотрел недоверчиво:
— Нашел покупателя так быстро? Серьезно? И сколько дает?
— Десять марок,         — понизил голос Хенрин.
— Неплохо.
— Неплохо?! Клянусь Шестерыми! Это лучшая цена, какую только можно было получить!
Тэо чуть улыбнулся. Он знал, что его приятель не прав, в той же Рионе знакомые коллекционеры дали бы по крайней мере в три раза больше. Но сейчас они в герцогстве Варен, а не в Треттини. Северяне совсем иные люди. И чего уж теперь портить товарищу настроение, когда все решено. Акробат был не из тех, кто сидит да жалеет об упущенных возможностях. Он предпочитал двигаться вперед и находить новые.
Фокусник щелчком большого пальца отправил ему золотой кругляшок, Тэо ловко поймал монету.
— Это аванс. Остальное, когда принесем находку. Нас ждут через час в таверне «Злобный слепень».
— А вот это мне уже не нравится, — нахмурился Тэо. — Поздняя встреча в какой-то дыре.
— С каких пор тебя пугает ночь? — усмехнулся ловкач. — Ты же не маленькое дитя, верящее, что во мраке скрываются шаутты. Да и таверна лучшая в городе. В такие места нас, бродячих артистов, в другое время в жизни бы не пустили.
— Вот уж о чем я точно не буду жалеть, — пробормотал акробат, в задумчивости кулаком потирая левую скулу, что обычно означало тревогу. — Кто покупатель? Благородный?
— Нет. Купец и антиквар.
— Если он скупщик краденого, то еще не поздно остановиться.
Тэо ненавидел рискованные предприятия. Точнее, ту их часть, которая связана с криминалом. Он ежедневно готов был рисковать жизнью, делая сальто на плохо натянутом канате, но этот риск был разумен и обоснован. В отличие от связей с кем-то вроде Ночного Клана, давно раскинувшего сети не только в Пубире, но и во всех герцогствах. Старый Квио, его первый учитель и владелец одного из лучших странствующих цирков, частенько повторял мальчишке, мечтающему стать акробатом:
— Можно вызвать из небытия асторэ, можно заключить сделку со Скованным. Это гораздо безопаснее, парень, чем водить шашни с Ночным Кланом. Мы цирковые. Мы семья. Они же крысы, продающие трупы собственных родичей и жрущие их, когда наступает голод. Связываться с ними себе дороже. Подобные люди без жалости уничтожат любого, если перейти им дорогу.
Фокусник тем временем возмутился:
— Нам дали аванс!
— Вернем его.
— Скованный с тобой! Хенрин никогда не отказывается от золота. Не беспокойся. Покупатель — антиквар с хорошей репутацией и серьезными клиентами. Понимающий в вещах эпохи Единого королевства. Я за него ручаюсь.
— Будь по-твоему. — Акробат встал со ступенек и вошел в фургон.
Тот был рассчитан так, чтобы здесь жили шесть, а порой и восемь человек. Целый передвижной дом, который в разное время был спальней, столовой, складом инвентаря и гримеркой.
Летом душный, зимой холодный. Пропахший потом, артистической краской и тем множеством людей, что жили в нем, сменяя друг друга, многие годы. Тэо и Хенрин делили его с четверкой трюкачей из Савьята. Задиристыми, веселыми парнями, все время влипающими в драки.
Спальная полка акробата была самой верхней, под потолком, сделанным из плотной льняной ткани, пропитанной соком деревьев Туманного леса, где, по слухам, в былые времена жили мифические эйвы. Сейчас полка, как и все остальные, была пристегнута к стене, чтобы увеличить внутреннее пространство помещения.
Тэо повернул деревянную защелку, опуская свою кровать с тонким соломенным матрасом вниз. В стене обнаружилась небольшая ниша, в которой едва-едва помещался сложенный вещмешок. Акробат не любил зависеть от предметов и обрастать барахлом, предпочитая путешествовать налегке. Годы жизни в дороге и соседство с разными людьми научили его: не стоит привязываться к тому, что ты считаешь ценным. Оно крайне быстро и неожиданно для тебя может перестать быть твоим.
Хенрин забрал сумку, она была гораздо больше, чем у Тэо, из-за того, что там хранились важные для фокусника безделушки — коробка с двойным дном; «волшебная мантия» из ткани, которая не горит; мягкие шарики, для того чтобы они исчезли из ладони; шелковый платок; цветные веревочки; металлические кольца, спаянные между собой; нож с лезвием, прячущимся в рукоятку, и много другое.
Они не сговариваясь вышли на улицу, и Тэо подумал о том, что балаган уродов, в отличие от других цирков, в которых ему довелось работать, так и не успел стать его домом. Он с самого начала знал, что это временная мера, что следует возвращаться на юг, искать старых знакомых, готовиться к новому сезону, а может быть, рискнуть, понадеяться, что герцог забыл о его отказе, и выступить в Рионе в начале следующего лета, на глазах у самой лучшей и самой взыскательной публики страны.
Возле фургона, поглаживая мелкую рыжую собачонку, их дожидалась Суви, жена силача Кина. Массивная, приземистая женщина с покатыми плечами и крепкими руками. Она была некрасивой, даже отталкивающей, но доброй, и Тэо с ней ладил. Рядом стояла ее старшая сестра Сай — упитанная, уже успевшая поседеть, немного похожая на лягушку.
Сай работала в цирке предсказательницей и гадалкой, но того особого и редкого дара, что позволяет людям видеть будущее, у нее не было. Она надувала простаков и становилась общительной только во время работы, за столом, перед хрустальным шаром. В другое время из нее нельзя было вытянуть и слова. Порой женщина молчала днями, до тех пор пока цирк не приезжал в новый город и не надо было начинать забирать медные улты у наивных жертв.
— Решили уйти не попрощавшись? — Суви подняла на них темно-серые глаза.
— Не люблю слезливых расставаний, — улыбнулся Хенрин, закидывая сумку на плечо.
— Как будто по вам станет кто-то рыдать, — проворчала та, опуская на землю собаку, которая со звонким лаем забегала по кругу, радуясь свободе. — Я сказать пришла. Спасибо, что остановили моего дурака. Он частенько сперва делает, потом думает… Куда вы теперь?
— Еще не решили. — Тэо вложил в ее широченную ладонь золотую марку. — Купи детям еды, если этот жулик так и не выдаст денег.
— Я не могу, это много… — запротестовала та, но вернуть монету у нее не получилось.
— Конечно можешь! — беспечно отмахнулся Тэо. — Это всего лишь деньги! Здесь и на теплую шаль для Сай хватит.
— Сай, скажи что-нибудь, — подтолкнула свою неразговорчивую сестру Суви. — Это ведь ты твердила, что тебе сюда надо прийти.
Та поежилась и неохотно, не глядя на них, произнесла довольно писклявым голосом:
— Уезжайте. Как можно дальше и скорее. Ночь не даст вам ничего хорошего, мальчики.
Хенрин ухмыльнулся, хотел сказать о том, что предсказания актрисы, которая играет гадалку, довольно забавны, но не стал:
— Конечно. У нас именно такие планы.
— Скажите всем, что мы желаем им удачи. — Тэо направился прочь первым.
— Еще увидимся, — помахал двум женщинам Хенрин и пошел следом за товарищем.
Сай лишь печально покачала головой, глядя ему в спину.

— У тебя богатая душа, Тэо.
— В смысле?
— Целую марку подарил, — с неодобрением произнес фокусник и тут же добавил: — Конечно, это твои деньги, трать как считаешь нужным. Но полновесный золотой…
— Монеты нужны для того, чтобы их использовать, а не хранить в кубышке.
— В своей жизни я встречал довольно много людей, которые говорили точно так же, как ты. Вместо того чтобы скопить на безбедную старость, они пускали сбережения по ветру. Или ты хочешь убедить меня, что о будущем не думаешь и собираешься сверзиться с каната и расшибиться в лепешку о мостовую ради доставления примитивной радости зевакам? — с иронией спросил Хенрин.
— Я не падаю с каната, — резонно возразил ему Тэо, и это было абсолютной правдой. — Это здесь?
— Да.
Таверна «Злобный слепень» Пружине понравилась сразу. Большое четырехэтажное здание, окутанное теплым светом, с хорошим просторным подъездом, чистой территорией, большой конюшней и множеством слуг. Вокруг респектабельные дома зажиточных горожан. Никаких темных переулков, грязных притонов и развалившихся сараев окраин.
Акробат был уверен, что здесь нет ни клопов, ни блох. Никто не подсунет кислого вина, мяса умершей на дороге лошади. Или собаки. Никто не воткнет стилет в почку и не свернет нос во время пьяной кабацкой драки.
Все чинно и благородно. Для людей, знающих себе цену и не испытывающих нужды в марках.
Разумеется, их остановили у входа. Двое вежливых охранников. Удивительно вежливых, особенно если оценить их габариты и то, как были одеты гости.
— Мест нет, — сказал один Хенрину. — Если желаете хорошую кухню и пива, вниз по улице до «Пляшущего огня». Там будут счастливы путникам. И цены добрые.
— Я бы с радостью последовал твоему совету, но нас ждут здесь, — так же вежливо ответил фокусник. — Господин Талед Гор назначил нам встречу.
Охранник распахнул дверь:
— Сразу бы сказали, господа. Прямо до лестницы, последний этаж. Он снял кабинет для деловой встречи. Дверь с вырезанным на ней кабаном.
Пока они поднимались по широкой дубовой лестнице, Хенрин смотрел по сторонам, довольно улыбался да пораженно хмыкал, изучая стоящие на перилах кованые пузатые фонари.
— Когда-нибудь и я так заживу, приятель. Чудесная одежда, красивая девка, подобострастные слуги и полный кошелек прекрасных золотых монет.
Тэо, в отличие от товарища, окружающая роскошь, ковры, бархат и хрусталь не удивляли. Он выступал не только на уличных площадях, но и в богатых домах, а однажды даже во дворце герцога Треттини, и вдоволь насмотрелся на роскошь, которую считал даже более бесполезной вещью, чем конский навоз. По мнению акробата, позолоченные панели на стенах и чаши, выточенные из горного хрусталя, — это бездумная трата марок обожравшимися золота богатеями. И деньгам можно было бы найти применение намного разумнее и полезнее.
Оказавшись на этаже, Хенрин без стука распахнул дверь, на которой искусным мастером был вырезан свирепый, дышащий паром вепрь, настоящее исчадие той стороны.
— Вы удивительно пунктуальны, — сказал толстый человек с красным лицом и блестящим от пота лбом.
От Тэо не укрылся внимательный взгляд, одышка и то, с какой осторожностью тот ставит ноги, подходя к ним. Словно был не уверен, что дубовый пол выдержит его немалый вес.
— Люблю, когда продавцы оправдывают ожидания. Это твой друг?
— Да, господин Гор.
— Хорошо. Хорошо. Садитесь. Вино. Фрукты.
Он пригласил их к столу, где стояла ваза с фруктами, а также несколько бутылок игристого савьятского вина с этикетками, на которых был нарисован лев — символ этого герцогства.
— Если вы голодны, я могу заказать что-то более существенное, — подмигнул антиквар, и его огромный живот заколыхался, словно бы в предвкушении всех блюд и деликатесов, что умели готовить повара чудесной таверны.
— Благодарим, но это не стоит вашего беспокойства, — ответил Тэо, подходя к окну и глядя на крышу соседнего дома.
Хенрин с удовольствием налил себе вина, предложил товарищу. Акробат, которому с детства внушали, что пьянящая ягода мешает концентрации и портит координацию, едва заметно качнул головой, отказываясь.
— Могу я взглянуть на находку? — Антиквар потер ладони.
Фокусник подвинул тяжелое блюдо с фруктами, освобождая место, с улыбкой, немного театрально, как он привык, когда показывал один из своих чудо-номеров, положил на стол тяжелый сверток.
Господин Гор машинально вытер полные ладони об одежду, развернул тряпку, извлекая на свет статуэтку девушки, сделанную из темного металла. Ее одежда напоминала туман — столь невесомой и воздушной она казалась. Руки сложены, пальцы переплетены в какой-то сложной фигуре, правая грудь обнажена. Головы у статуэтки не было — она оказалась отколота.
Покупатель громко цокнул языком, и Тэо не смог понять, чего в этом звуке больше — удивления или скепсиса. Он следил за тем, как пухлые пальцы покупателя осторожно касаются фигурки, поднимаются от ног все выше и выше, по складкам одежды, по плоскому животу, на мгновение замирают на груди. Было видно, что руки от статуэтки антиквар оторвал с некоторым усилием.
Он достал из внутреннего кармана камзола чехол, извлек из него тяжелую оправу, в которую было заключено крупное, хорошо отполированное стекло, поднес его к глазу, придирчиво изучая товар.
— Ты был прав, Хенрин, — сказал господин Гор, когда Тэо уже подумал, что тот заснул над своим стеклом. — Старая работа. Год не определю. Возможно, первое десятилетие после Катаклизма. Каноническое изображение Арилы, обманувшей Скованного и наказанной им за это. Вы ведь знаете легенду?
— С детства не люблю сказки об асторэ, — улыбнулся Хенрин. — Предпочитаю деньги.
— Конечно. — Антиквар хотел протянуть кошелек фокуснику, но явно вспомнил, что у некоторых людей этой профессии слишком ловкие руки, и сам стал извлекать из него золотые монеты и укладывать в столбик перед друзьями. — Две марки         вы уже получили как задаток. Вот еще восемь. Все верно?
Он дождался кивка Тэо и вновь стал ощупывать покупку, словно желал обнаружить скрытую пружину. Делал он это поспешно и немного суетливо. Хенрин забрал себе четыре монеты, ребром ладони подвинул оставшиеся товарищу, и тот убрал заработок в маленький, незаметный кармашек на поясе.
— Жаль, что статуэтка не целая. Я дал бы большую цену, если бы вы нашли голову, — пробормотал антиквар.
Тэо внезапно стало противно смотреть, как потные пальцы лапают девушку, не пропуская ни одной ложбинки и выпуклости, и он кивнул партнеру, показывая, что пора уходить.
— Где вы ее откопали?
— Далеко, — немного хмурясь, ответил акробат.
— Не думал, что это такая тайна. — Покупатель вытер рукавом потный лоб.
Хенрин встал, и в этот момент дверь распахнулась от резкого толчка, с грохотом врезалась в стену, и в кабинет ворвались люди. Первый вошедший сразу бросился к Тэо, но тот опередил его — сильным ударом в лицо свалил на пол.
Однако больше сделать ничего не успел. Острие четырехгранного короткого клинка впилось ему в кадык, и циркач застыл, понимая, чем грозит сопротивление.
— Проткну как лягушку! — хрипло предупредил его тип, правая щека и лоб которого оказались изуродованы шрамами, которые остаются у людей после огненного поветрия.
— Спокойно. — Тэо поднял руки вверх, показывая, что не собирается совершать глупости. — Не стоит спешить…
Тот, кому он дал в лицо, лысый ириастец, судя по его чуть раскосым глазам, встал и нанес короткий, но болезненный удар в живот акробату.
— Тварь!
— Хватит! — раздался резкий окрик, и больше ударов не последовало.
Тэо умел справляться с болью, в труппах всегда удивлялись, почему он почти не чувствует ее после изнурительной тренировки, неудачного падения, драки или ожога. Остается на ногах, смеется и шутит. Вот и сейчас он выпрямился, ощущая, как слабо ноет в животе и отступает тошнота.
Здоровый детина в плаще могучей лапой прижал тщедушного Хенрина к столу так, что у того покраснело лицо. Еще двое в камзолах, при узких мечах и в шляпах с перьями, стояли у дверей. Тот, кто остановил избиение — рыхлый, невысокий, с рыжеватыми волосами и тяжелой нижней челюстью, благоухал духами и держал в руках кружевной батистовый платок.
Он был ровесником Тэо, но выглядел лет на пятнадцать старше. С высокими залысинами, тяжелыми складками в углах рта и животом, который не мог скрыть даже просторный камзол из дорогой дарийской ткани. В свете фонарей и свечей она искрилась, стоило ему лишь пошевелиться.
— Господин Гор, надеюсь, я не опоздал?
— Вы как нельзя вовремя, милорд.
Благородный поднял вверх два сложенных пальца, и один из мужиков у дверей бросил на стол тяжелый кошелек, гулко звякнувший при приземлении.
— Это компенсирует ваше время и лояльность моей семье.
Антиквар суетливо и не слишком умело поклонился, забрал деньги, с сожалением посмотрел на вожделенную статуэтку и, ничего не говоря, вышел. За ним сразу закрыли дверь, и один из слуг предупредительно подвинул стул для милорда.
Тот сел, несколько секунд разглядывал товарищей, затем предложил:
— Присаживайтесь.
Громила тут же отпустил Хенрина, и тот закашлял. Лысый острием оружия показал Тэо на свободную табуретку.
«Вот тебе и приличная таверна», — подумал тот. Против шестерых с оружием сделать он все равно ничего не мог.
— Знаете, кто я? — негромко спросил благородный.
— Нет, господин, — ответил Хенрин и охнул, получив от здоровяка неожиданную затрещину.
— Милорд! — поправил тот фокусника.
— Я Иан Эрбет, сын Язева Эрбета… — Поняв, что это имя циркачам ни о чем не говорит, лишь хмыкнул. — Всегда тяжело общаться с приезжими, не так ли, Клаус?
— Да, милорд, — поддержал господина черноволосый, похожий на волка мужчина в широкополой высокой тарашийской шляпе.
— Вы приходите в Тавер, но совершенно не соблюдаете приличий. Знали бы вы, как я устал от этого, — с печалью произнес Иан Эрбет.
— Если мы что-то нарушили, то лишь по незнанию, милорд, — вежливо ответил Тэо. — Мы ни в коей мере не желали оскорбить вас или вашего достойного отца.
Человек прищурился:
— Неплохая речь для бродячего артиста. Но, к моему сожалению, незнание законов города не освобождает от ответственности. И наказания. Я с самого детства не люблю, когда у меня воруют.
— Вы ошибаетесь, милорд, — ровным тоном ответил Тэо, думая о том, что в такой нелепой ситуации он еще ни разу не оказывался. — Я не вор.
Иан Эрбет рассмеялся, и его смех послушно подхватили слуги.
— О да. Ты всего лишь бродячий дурак, пляшущий на веревке для неразборчивых деревенщин. — Улыбка пропала с полных губ благородного господина почти так же внезапно, как и появилась. — Но скажи мне тогда, почему эта бесценная вещь здесь?
— Мы нашли ее.
— Где?
— Заброшенный карьер на окраине Тавера.
— Вот как. — Мужчина откинулся на стуле. — И почему же искать стали там?
— Часть песчаной стены обвалилась после дождя, под ней я увидел старую кладку, — неохотно ответил Тэо. — Тонкие обожженные кирпичи. Обычно в таких местах попадаются интересные вещи.
— В наблюдательности тебе не откажешь, артист. — Господин Эрбет подвинул статуэтку к себе. — Обожаю редкие предметы ушедших эпох. Теперь ты понимаешь, насколько я зол из-за вашего воровства?
— Разве земля принадлежит вам, милорд? — быстро спросил Хенрин.
— Карьер находится в городской черте. А все, что есть в Тавере, принадлежит моему отцу, а значит, и мне. Мы хозяева этого города. И, взяв что-то, пускай оно и пролежало в земле тысячу лет, вы взяли у нас.
Фокусник вздохнул и, понимая, что проще отдать проклятую находку, чем лечить сломанные ребра и ноги, смиренно произнес:
— В таком случае я и мой товарищ приносим свои извинения за это недопонимание. Мы не хотели оскорбить вас. И просим принять статуэтку в качестве дара.
— О, это очень любезно с твоей стороны, — с нехорошей усмешкой протянул господин Эрбет. — Подарить мне то, что и без того принадлежит мне.
— Чего вы хотите, милорд? — хмурясь, спросил Тэо. — Компенсации?
— Вот! — обрадовался благородный. — Вот что я хотел услышать! Ты сообразительный малый, циркач. Компенсация. Это хоть как-то исправит ситуацию, из-за которой я по вашей милости пропустил чудесную пьянку. И получу я ее… вот прямо сейчас.
Он указал пальцем на Хенрина.
Тэо пропустил удар, вздрогнул, когда на его щеку попали горячие капли крови, а затем, взревев, попытался вскочить. Но не тут-то было. Сразу двое слуг, тяжелых, массивных, словно медведи, повисли у него на плечах, прижали к табурету, зафиксировали руки.
Акробат боролся, напрягая мышцы, одновременно с обоими, каждый из которых был тяжелее его, справиться не смог. Ему оставалось лишь рычать от ярости и отчаяния, точно загнанному в ловушку зверю, видя мерзкую ухмылочку благородного ублюдка, сидевшего напротив.
Он сражался до тех пор, пока кровавая пелена не растеклась перед глазами и стало понятно, что сопротивляться не имеет смысла.
Наконец его отпустили, но он чувствовал, мордовороты стоят за спиной, намереваясь вновь скрутить, если он позволит себе хоть один резкий жест.
— Может, вина? — участливо поинтересовался господин Эрбет. — А то ты как-то побледнел.
— Благодарю, — хрипло произнес Тэо, чтобы потянуть время.
Хлопнула пробка, лысый слуга сперва налил хозяину, затем пленнику. Тэо смотрел, как темная алая жидкость льется в бокал. Уж чего-чего, а пить ему сейчас совершенно не хотелось.
Страшный удар шипастой дубинки проломил череп Хенрину, и теперь фокусник, навалившись на стол, заливал его кровью. Лужа из-под головы мертвого растекалась все больше, уже коснувшись основания статуэтки.
Господин Эрбет пригубил напиток, вытер уголки губ платком, небрежным жестом указал на труп:
— Он явно думал, что я расстанусь с вами просто так. А все совсем непросто, артист. Отпускать людей, которые украли у тебя, — проявление слабости. А человек моего положения не может себе позволить быть слабым. Сразу теряешь уважение.
— Тогда почему вы не убьете меня?
— А ты так спешишь на ту сторону? — поднял тот едва видимые брови и, не дождавшись ответа, победно улыбнулся. — Так я и думал. Знаю такую породу людей, как ты. По глазам видно, что хочешь жить.
Он подвинул статуэтку к себе, не обращая внимания на кровавый след, оставшийся на столе. Протянул руку, в которую слуга вложил сверток, развернул его, и Тэо увидел, что это голова, отлитая из того же металла, что и его находка.
— Я обнаружил ее в том же карьере. Больше десяти лет назад. — Эрбет осторожно пристроил свою часть сокровища к шее, раздался глухой стук, словно камень ударился о камень.
— Хм… — Прищурившись, благородный господин осмотрел восстановленную статуэтку. — Удивительно. Даже трещины не осталось. Держится, словно ее заново отлили.
Он попытался разъединить собранное, напряг руки, но у него ничего не получилось.
Тэо впервые видел Арилу такой. Он привык, что лицо девушки всегда скрыто полумаской. Здесь же она приветливо улыбалась, словно встретила старого друга, и акробат невольно отметил, насколько красивой ее делает улыбка. Ради такой, пожалуй, можно было пробежать над пропастью, уничтожить Грим-ар-дэн, северный оплот шауттов, а затем развязать Войну Гнева.
— Прекрасна, не так ли? Но не хватает одного нюанса. Именно из-за этого ты все еще жив. Оправдай мои надежды, артист. Скажи, что я ищу?
— Маску.
— Обожаю не ошибаться в людях. Каноническое изображение Арилы — девушка в маске. Как каноническое изображение Скованного — мужчина в плаще, из-под которого виднеется оборванная цепь. Тиона никто не может представить без веера, Нейси без меча, Гвинта без крысы, Лавьенду без зеркала и так далее. Можно перечислить хоть всех великих волшебников. У них есть символы. А символ Арилы — маска. Так ее изображали наши предки, так рисуют, отливают и лепят до сих пор. Понимаешь ли, циркач, по легенде, никто не должен видеть ее лицо. Чтобы она не могла искусить, как искусила Тиона. Я же считаю, что у первого скульптора не хватило фантазии изобразить Арилу и он попросту спрятал ее лицо за маской. Все остальные лишь глупо повторяли за ним.
Тэо было все равно, что считает этот человек, к тому же Арила не искушала своего мужа, но он кивнул, соглашаясь с такой версией.
— По маске всегда можно определить мастера и год, когда создали работу.
Тэо прекрасно знал и это.
— Без такой важной детали Арила не представляет для меня интереса. Поэтому твоя жизнь зависит от правильного ответа на простой вопрос: куда вы дели недостающую деталь?
Акробат облизал языком пересохшие губы и сказал осторожно, словно ступая по тонкому льду:
— Мы нашли лишь тело, милорд.
Господин Эрбет нахмурился:
— Тело? Боюсь, я ошибся. Твое желание жить не так уж и сильно. Завтра в сточной канаве найдут не один, а два трупа!
— Стойте! — быстро сказал Тэо, чувствуя движение за спиной. — Могу я взять ее, милорд?
— И что ты хочешь увидеть? — Благородный жестом дал своим слугам понять, чтобы не торопились.
— Если была маска, то, выходит, ее создали отдельно, лицо ведь цело. Значит, мастер должен был сделать крепежи. И если их нет, то это воистину удивительная находка, милорд.
— Чем же?
— Возможно, вы являетесь владельцем первого и единственного настоящего изображения Арилы, которое сотворил ее современник. Тот, кто видел ее.
Его слова заставили господина Эрбета задуматься:
— Интересное предположение, не скрою. Особенно если отбросить факт, что Арила всего лишь миф, древняя сказка. Шаутты с тобой, артист. Рассматривай. Мне даже любопытно, как ты станешь уверять меня, что твоя теория верна.
Он протянул через стол фигурку с заляпанным кровью основанием. Тэо осторожно взял ее, с удивлением отметив, что металл едва теплый, хотя раньше так не было. На мгновение у него потемнело в глазах, и он почувствовал под лопаткой ноющую боль. Спустя секунду Пружина справился с нею, аккуратно, подушечками пальцев, ощупал голову, пытаясь обнаружить в роскошных густых волосах малейшую трещинку, за которую неизвестный мастер мог бы зацепить маску. Но ничего не находил.
— Милорд, я знаю о старых вещах, которые лежат в земле. Когда я еще был мальчишкой, в моем первом бродячем цирке один старик научил меня распознавать их. Он рассказывал множество историй. И уверял, что… Скованный! — Он отдернул руку.
— В чем дело?!
— Обжегся! Она горячая, милорд!
— Не мели ерунду! — Раздраженный господин Эрбет привстал, протянул руку к статуэтке, но схватить ее не успел.
Внутри прекрасной Арилы что-то щелкнуло, и металлические пальцы пришли в движение, сложившись в новую, еще более сложную фигуру. А затем в комнате погасли все свечи, словно кто-то резко подул на них, и свет остался лишь в двух висящих на стене бронзовых фонарях, огоньки которых были защищены стеклом.
Внезапно пламя в них задрожало, стало опадать, точно ему не хватало воздуха, но выпрямилось, мигнуло и сменило цвет на ярко-синий.
Тэо ощутил, как чуть сладковатый дым, который испускали фитили погасших свечей, щекочет ноздри, и ошарашенно смотрел на происходящее вокруг него.
— Невозможно! — наконец сказал господин Эрбет. — Мы не в Летосе! Твои фокусы, артист?!
Пружина хотел рассмеяться на столь глупое обвинение, но лишь покачал головой, не сводя взгляда с синего огня, о котором он столько слышал, но надеялся, что никогда не увидит. Благородного его молчание лишь разозлило:
— Шутить со мной вздумал?! Лок! Перережь ему горло!
Двое снова навалились на плечи, прижали руки к столу.
Тот самый, кого Тэо свалил ударом в лицо, достал из ножен кинжал, шагнул к акробату.
— Последний шанс! Скажи, как ты это сделал! — заорал Иан Эрбет.
Дым от фитилей, тяжелым пологом висящий в воздухе, внезапно загустел, потемнел, «стек» на стол и закрутился вокруг фигурки девушки, стал ее волосами, упал плащом на плечи, сложился в меч, который держали хрупкие изящные руки.
Лок так и не успел ничего сделать. Краем глаза Тэо заметил, как нечто сотканное из теней, похожее на лохматого паука, бросилось человеку на спину, подмяло под себя, заглушив вопль. Упругий черный жгут мрака выстрелил из дальнего угла, схватил за щиколотку одного из тех, кто держал акробата, рванул на себя, с грохотом повалив на пол, а затем утянул под стол, из-под которого раздался один нескончаемый и бесконечный крик боли.
Второй мордоворот сам отпустил Тэо, сделав шаг назад.
В большой комнате разворачивался ночной кошмар. Крики, вопли, неразбериха, темные тени, оживающие по углам, тугой фонтан крови, ударивший в потолок.
Канатоходец оттолкнулся от пола, прогнулся назад, встав на руки, а затем снова на ноги. Сейчас он делал то, что подсказывало его тело. Обратный фляк,         затем еще один, потом аэриал.         Ловко и быстро. Циркач двигался легко и пружинисто, сразу отпрянув от стола как можно дальше.
Черный жгут из мрака бросился ему наперерез, извиваясь точно змея, блокировал дверь. Акробат резво отпрянул вправо, разминувшись с мечом уцелевшего слуги, взбежал по стене, сделал обратное сальто с одновременным вращением тела. Оказавшись на ногах, не раздумывая прыгнул прямо в окно, выставив перед собой предплечья, чтобы защитить лицо от брызнувших во все стороны осколков стекла.
В звоне приземлился на широкий карниз и взвился в воздух снова, на крышу соседнего здания, более низкого, чем постоялый двор.
Промелькнул узкий черный переулок, навстречу ринулась бордовая черепица, и Тэо, чтобы смягчить удар, сделал кувырок. Вскочил, обернувшись назад как раз в тот момент, когда с карниза следом за ним прыгнул человек.
Тэо хватило доли секунды, чтобы понять — неловкий толчок, грузная фигура, слабые ноги и неудачная траектория не дадут тому достичь желаемого.
Господин Эрбет ударился о крышу грудью, тут же соскользнул вниз, в последний момент уцепившись изрезанными руками за выступающее вперед перекрытие.
— Помоги мне, артист! — крикнул он, не в силах подтянуться. — Помоги, и я обо всем забуду!
Акробат, поколебавшись, шагнул к нему, приняв решение. Посмотрел на творожно-белое лицо, думая о том, что с Хенрином они были знакомы без малого два года, а теперь тот мертв.
— По глазам вижу, что ты хочешь жить, — произнес Тэо фразу, которую не далее чем пять минут назад сказали ему, и с силой наступил на толстые пальцы.
Раздался короткий вскрик, а затем глухой удар.
Акробат не удержался, поднял взгляд, увидел на фоне синего прямоугольника окна силуэт. В следующее мгновение он уже что есть сил бежал прочь, легко перелетая с крыши на крышу, желая оказаться как можно дальше от таверны. Тэо думал, что его воображение слишком сильно разыгралось и человеком в окне никак не мог быть Хенрин.

Глава вторая
СОЙКА

Говорят, что раньше таувинов готовили в храмах Шестерых для защиты обителей от посягательств мэлгов, шауттов и детей белого огня — некромантов. Но вместе с Единым королевством рухнули и старые порядки. Ходят слухи, что один из рыцарей света продал свои знания Ночному Клану, предложил помощь и воспитал первых учеников. Защитники превратились в убийц. И так повелось из века в век. И в герцогствах появились те, кого стали называть сойками. А таувины ушли на восток. За Рубеж. В Пустынь. И не вернулись. Потому что стали не нужны в Эпоху Забвения.
Старые сказания

Яркий солнечный луч пробивался через все еще зеленую листву и теплой кроличьей лапой касался утренней дымки. Тэо проснулся с рассветом на окраине большой пущи, наполненной пьянящими запахами леса.
Каждая птичья трель, каждая капля росы, каждое пятнышко цветов, аромат травы и сырой земли, шершавость коры едва шелестящих старых деревьев были ему в радость.
Любое утро акробат начинал одинаково — он давал своим мышцам ощутить жизнь. Привычная, за годы ставшая обыденностью схема: разогреться, затем растяжка, упражнения на развитие прыгучести, повторение основных приемов акробатики, которые тело выполняло легко и свободно. Он давно уже не думал, как следует прогнуться, оттолкнуться, приземлиться — как не думает во время охоты карифский кот, неподражаемый мастер прыжков и уверток, который, по мифам, был лучшим другом светлоглазой Лавьенды, старшей ученицы Скованного.
После акробатики начались силовые упражнения. Самые последние — на перекладине. Для них Тэо использовал висевшую над головой толстую ветку. С каждым подтягиванием и поднятием ног он чувствовал, как просыпается, как работают мышцы, как выступает пот на коже и ускоряется кровь, как радость жизни наполняет его до краев, прогоняя ночной кошмар, содержание которого циркач даже не помнил.
Тренировку он завершил, стоя на этой же ветке, подняв одну ногу, раскинув руки и закрыв глаза, медленно успокаивая дыхание. Плавный прыжок назад, поворот и мягкое приземление.
Поклон отсутствующим зрителям.
Солнечный луч попал ему на лицо, и акробат прищурился, а затем вернулся к раскатанному по траве одеялу. У него был хлеб, вода и несколько яблок. Последние он добыл прошлым вечером, проходя мимо садов одной большой деревни. И теперь собирался позавтракать перед долгой дорогой.
Тэо, известный во многих труппах как Тэо Пружина, связал свою жизнь с цирком едва ли не с пеленок. Он не знал, кем были его родители и откуда он родом. Светло-ореховые с золотой песчинкой глаза указывали на то, что его предки жили в Соланке, а высокий рост и бледная кожа, чем никогда не славились уроженцы южного герцогства, намекали на корни, теряющиеся в Алагории.
Когда у него спрашивали, какое герцогство является его домом, акробат отшучивался и говорил, что его родина — это дорога. По меньшей мере подобный ответ нельзя было назвать ложью. За свои двадцать семь лет жизни Тэо успел побывать в разных краях. Жизнь бродячего артиста, выступления перед публикой, как обычной, так и взыскательной, его полностью устраивали. Пружина обладал неоспоримым качеством бывалого путешественника — он редко унывал и старался в каждом дне находить что-нибудь положительное, пускай порой это удавалось с большим трудом.
Все свое детство он кочевал то с одной труппой, то с другой. Выполняя по большей части работу, которая ему не нравилось. Так было, пока старина Квио не заметил мальчишку во время больших представлений в Мерини. Он разглядел в тощем, нескладном ребенке талант, который затем раздул в пожар. Такой огромный, что о подростке, танцующем на канате, заговорили не только зрители на площадях, но и те, кто давно уже был в профессии. Многие считали, что у юного дарования большое будущее.
Квио обучил своего питомца всему, что знал. А тот благодаря своим способностям к четырнадцати годам стал акробатом, жонглером и канатоходцем. Бесконечно совершенствуясь в искусстве, которое считал своей жизнью.
Он действительно жил цирком, тяжелой работой, ощущением парения, того, что сам отвечает за свою судьбу, и та, словно чувствуя это, была к нему благосклонна. Любая неудача лишь укрепляла его желание совершенствоваться. Любая ошибка случалась лишь раз. Пружина больше никогда не повторял ее. Любая боль… впрочем, боли он почти не замечал.
Его любили и ценили. Зрители — за артистичность и бесконечную храбрость. Коллеги — за доброжелательность, осторожность в работе и четкое выполнение задач, которые он ставил для себя и для тех, с кем порой выступал в паре.
Был успех. Было внимание. Разумеется, у него имелось тщеславие. Пружина, как и все артисты, считал, что достоин аплодисментов, которые звучали, когда он с закрытыми глазами делал сальто на высоко натянутом канате. Но тщеславие никогда его не опьяняло. Парень прекрасно знал себе цену, поэтому не дурел, как многие другие, от славы и не жаждал перетянуть на себя одеяло, за что, кстати, его тоже ценили многие цирковые.
— Ты должен гордиться успехом! Наслаждайся им, парень, — частенько говаривал Квио, салютуя ему стаканом кислого вина. — Ты стал профессионалом. Люди видят твое мастерство. Теперь тебе всегда придется доказывать, что ты лучший.
Он не хотел обижать старика и не спорил. Для себя Пружина понял одну простую, удивительную вещь — совершенно не обязательно доказывать каждому встречному, что ты лучший, особенно если и так об этом знаешь.
Поэтому молодой акробат делал то, что ему нравилось. И когда Тэо становилось скучно, он придумывал нечто новое.
В шестнадцать лет ему удалось поразить многих. Он исполнил свою давнюю мечту, оживил легенду, доказав в первую очередь самому себе, что сказка может быть реальностью. На праздновании свадьбы властителя Горного герцогства Тэо совершил то, что тысячу лет назад сделал Тион, — прошел между двумя башнями крепости Калавим-тарк, над водопадом Брюллендефоссен.
Подобное считалось невозможным. Никто не доходил и до середины из-за резких, неожиданных порывов ветра, сбрасывающих людей в далекую, затянутую водяным туманом пропасть. Но несмотря на это, каждый раз находился очередной глупец, пытавшийся повторить подвиг легендарного волшебника прошлого и срывавшийся вниз, на потеху толпе.
Когда Тэо сказал Квио, что сделает это, тот лишь руками всплеснул:
— Пружина, ты еще молод для таких глупостей!
— Я как раз дозрел до них, — резонно возразил тот.
— У ученика Скованного был волшебный веер! А что есть у тебя?
— Вера в свои возможности.
Его не смогли отговорить, а актеры из труппы, с которой он приехал выступать, и вовсе хотели запереть парня, спасая тем самым ему жизнь. Но будущая герцогиня, смуглая, темноокая карифка, узнала о том, что хочет сделать молодой циркач. Она слишком любила старые сказки и желала их воплощения. А быть может, была не против украсить свою свадьбу человеческой жертвой, которые, как говорили, порой приносились в герцогстве Кариф, когда на небе нет луны и Шестеро спят.
И Тэо ступил на канат, протянутый между небом и землей. У него, как и у Тиона, был веер, но в отличие от могучего артефакта этот не умел отражать темную магию шауттов и прятать своего владельца от зла.
Акробат шел не спеша, но и не задерживаясь. Люди из цирка Квио позаботились о том, чтобы грамотно натянуть канат, тот почти не провисал, но все же раскачивался, так что юноше приходилось все время регулировать свой центр тяжести и подводить его под опору. Он не слышал ругательств, смеха, свиста, подбадривающих криков и аплодисментов — яростный ветер и грохот белой смерти, что была под ним, полностью заглушали все звуки.
В какой-то момент Тэо стало казаться, что свирепый водопад бьется о далекие камни в унисон с его сердцем. Отзываясь на каждый удар, каждый шаг.
Он шел вперед, глядя на шипастую башню Калав-имтарка, ту самую, в которой, по легенде, в плену демонов томились две сестры: Арила и Нейси. Двигаясь по направлению к зловещему силуэту, на камнях которого до сих пор остались ожоги от магии прошлого, акробат думал о том, каково тогда, должно быть, пришлось Тиону.
Первый ученик Скованного, раненный в долгом поединке, бежал по волшебной нити, которую с помощью силы сплела Арила из своих золотых волос, и отбивался от смертельной магии, что лилась на него вместе с дождем.
Тысячу лет назад Тион в одиночку выиграл поединок. И когда Скованный с Гвинтом примчались сюда, он уже спас сестер. Тогда никто из них не думал, что это был первый день конца Единого королевства и Война Гнева уже не за горами.
На середине «моста» подлый порыв ветра едва не отправил Тэо на встречу с костями неудачников, но он удержался, хотя, видят Шестеро, был на волосок от гибели. И продолжил идти дальше как ни в чем не бывало — маленькая фигурка, балансирующая между миром смерти и миром живых.
Когда он дошел, когда обе его ноги коснулись шершавого, теплого камня Западной башни, восторженный рев тысяч глоток на несколько мгновений заглушил разочарованный рокот Брюллендефоссена.
Люди просто обезумели. Они видели того, кто смог повторить подвиг Тиона, пускай шестнадцатилетний мальчишка и не призывал себе на помощь магию. Зрители радовались так, словно Тэо только что спас их жизни.
— Может, и спас, — сказал ему вечером изрядно напившийся Квио. — От скуки и той серости, что их окружает. Радуйся, мой мальчик. Сегодня половина готова носить тебя на руках, а половина отдаться. Лишь бы хоть капельку прикоснуться к твоей удаче. Можно сказать, что я счастливейший из людей. Ты сидишь со мной, вдыхая этот перегар, вместо того чтобы веселиться и праздновать, как другие. Я провожу с тобой последние часы.
Тогда Тэо не мог добиться от старика, что он имел в виду. Понял лишь через несколько дней, когда новоиспеченная герцогиня прислала ему кошелек с двадцатью пятью марками и стальную брошь в виде грифа, символа герцогства Кариф. Знак ее благосклонности.
А затем на него посыпались предложения.
Несколько цирков, в том числе и такие известные труппы, как «Летающие львы Олька из Пьины» и «Золотые сердца мастера Фарли», предложили ему долгосрочные контракты на очень хороших условиях. Один из владетелей Лоскутного королевства пригласил выступить перед его семьей в следующий праздник Шестерых,         а несколько городов прислали приглашения на фестиваль Возрождения.         
Предложения цирков он отверг и остался с Квио, еще не зная, что старик доживает последний год своей жизни. Они с успехом выступали целый сезон, путешествуя по Фихшейзу и Ириасте. Затем настали темные времена, и Тэо понял, что у него началась новая, взрослая жизнь.
В девятнадцать лет Пружина столь удачно выступил на фестивале в Рионе, столице Треттини, что его пригласили в герцогскую труппу, считающуюся одной из лучших в мире.
Но он вновь отказался.
Некоторые цирковые, узнав об этом, лишь крутили пальцем у виска. Они, в отличие от настоящих детей дороги и площадей, считали Тэо не только выскочкой, но и глупцом.
Потому что только глупцы готовы променять туго набитый кошелек, любовь богатых покровительниц и беззаботную жизнь, когда не надо думать о завтрашнем дне, на бесконечную дорогу, риск нарваться на разбойников, опротивевшие сельские площади и неблагодарные рожи голытьбы, которая не способна оценить истинное искусство мастеров.
Герцог был оскорблен отказом, и Тэо с тех пор приходилось объезжать Треттини стороной. Но он не унывал. Мир был велик.

Закончив завтракать, он скатал новенькое одеяло, закрепил на потертом вещмешке, закинул свою немногочисленную поклажу на плечо. Спина зудела, и акробат недобрым сном помянул комаров, которых ночью в пуще было предостаточно. Покинув место своего ночлега, он споро двинулся туда, где располагался старый тракт.
Пересек вброд мелкую речушку с медленной, маслянистой водой, испугав серую цаплю, охотившуюся на мелководье, и прежде, чем выйти на дорогу, постоял несколько минут, скрытый орешником.
С той ночи, когда погиб Хенрин, прошла неделя, и Тэо ушел от Тавера на приличное расстояние. Не то чтобы он боялся, что за ним будут вести охоту, но, прекрасно зная, как мстительны могут быть благородные, проявлял разумную осторожность. Сейчас его целью было достигнуть западного побережья Варена, а оттуда на корабле отправиться в Дарию.
Там он планировал найти себе новую работу. В середине месяца Журавля в столицу этого герцогства часто приезжало несколько цирковых трупп, и можно попробовать подписать с ними контракт. Обычно предложения всегда были.
По расчетам Тэо, на побережье он окажется не раньше чем через неделю. Если, конечно, не найдется желающий его подвезти или подарить лошадь. По своему опыту Пружина знал, что такие чудеса встречаются гораздо реже, чем шаутты под кроватью.
Вспомнив о последних, он на мгновение нахмурился, разом растеряв всю свою беспечность. Чем больше Пружина думал о событиях той ночи, тем сильнее понимал, что случившееся невероятно. Акробат любил легенды, но считал, что они существуют сами по себе. Лишь на Летосе огонь меняет цвет на синий, но никак не на материке.
Но… на этот раз все было иначе. Он уверен — причина в древней статуэтке Арилы, вызвавшей с той стороны нечто убившее людей. Пружина видел в вязких кошмарах улыбающегося Хенрина с проломленной головой, но никогда не мог проснуться, мучаясь до самого рассвета.
Необъяснимое происшествие тревожило его, и сейчас акробат радовался, что теперь уже далеко и все можно забыть…
С одной стороны от широкой, пыльной дороги тянулся все тот же светлый, густой лес. С другой находились поля, на которых крестьяне собирали урожай. Тракт не был пустынным, но редкие встреченные путники направлялись на юго-восток, к Весто. Так что в сторону Прибрежного Тэо шел в полном одиночестве.
Стояла гнетущая жара, вокруг летали огромные злющие слепни, и на западе собиралась гроза. Дважды акробат останавливался у ручьев, чтобы напиться. Во время одной такой остановки его обогнала путница. Пружину она не заметила, а он, радуясь тому, что хоть кому-то с ним по пути, нагнал ее через несколько минут.
Женщина, услышав шаги, быстро обернулась и смерила незнакомца подозрительным взглядом. Он обезоруживающе улыбнулся, в ответ разглядывая ее.
Среднего роста, жилистая, поджарая и немного сутулая, она словно состояла из одних острых углов. На вид ей было за сорок. Волосы, собранные в короткую косу, сильно поседели. Кожа загорелая и сухая, отчего становилось ясно, что она давно уже в дороге. Тонкая линия губ, резкие скулы, прямой острый нос с развернутыми хищными крыльями, узкий подбородок. Водянистые, почти бесцветные голубые глаза. Холодные, колючие и не слишком дружелюбные.
Одежда удобная и практичная — штаны из плотной ткани и латаная рубашка с широкими рукавами, какую носили небогатые женщины в Даворе. Но на даворку она не слишком походила, в седых волосах явственно поблескивала уходящая рыжинка — признак северной крови. В отличие от простой рубахи сапоги на ней оказались хорошие: мягкие, с тонкой подошвой.
— Меня зовут Тэо, — представился акробат.
Женщина сунула руку в висевшую на ее плече холщовую сумку, наверно держа кошелек и опасаясь, что ее ограбят, буркнула:
— Мне все равно.
Тот, понимая, что его присутствие тяготит ее, еще раз улыбнулся:
— Не хотел тебя напугать. Просто мы идем в одном направлении. Ладно, не буду задерживать. Удачи.
Она какое-то время недоверчиво смотрела ему в спину, затем наконец отпустила сумку и медленно перевела дух, прижимая руку к виску, недоверчиво качая головой и хмурясь, словно сама себя не узнавая.
Акробат уже скрылся за поворотом, но женщина все еще стояла в одиночестве на пыльной дороге. Затем повернулась в ту сторону, откуда пришла, увидела всадников и опрометью бросилась прочь.
К лесу.

Она упала на колени и, наклонившись к ручью, начала пить. Быстро и жадно, точно олениха, утомленная долгим бегством от волчьей стаи. Глотая студеную воду, Лавиани не забывала прислушиваться, как это делают дикие звери в минуту опасности. Даже сейчас она была собранна и напряжена, понимая, что ничего не кончилось. Лишь краткая передышка.
Наконец оторвавшись от ручья, она вытерла мокрые губы рукавом бурой рубахи. Посмотрела на свое отражение, сказав ему тихим, неприятным голосом:
— Старая, потрепанная кошка. Все никак не сдохнешь.
Ей было пятьдесят три, в Нейкской марке ее уже бы считали глубокой старухой. Люди, живущие на границе с Пустынью, редко дотягивали до шестидесяти. Но для «старухи» Лавиани все еще оставалась сильной, проворной и выносливой, пускай и не такой, как в двадцать ее штормов.
Штормов… Лавиани хмыкнула. Она не вспоминала о том, как отсчитывают возраст в ее родном герцогстве, уже много лет. И вот сейчас отчего-то забытое слово пришло на ум.
— Очень вовремя, Скованный меня забери, — пробормотала она и резко привстала, развернувшись на крепких, жилистых ногах в сторону ельника, из которого совсем недавно появилась.
Ей послышалось, что хрустнула ветка.
Выждав почти минуту, женщина поняла, что это всего лишь разыгравшееся воображение. Она расстегнула ворот рубахи, так что стали видны острые ключицы, стянула ее с себя, оставшись лишь в узкой повязке, поддерживающей грудь, и, отвернувшись к ручью, начала быстро мыться.
Плечи у Лавиани тоже казались острыми, как и выступающие под кожей лопатки, но стоило ей напрячься, когда холодная вода потекла по телу, как на спине стали видны мышцы, которые принадлежали отнюдь не старухе. Скорее девчонке-бегунье или метательнице копья из Алагории, герцогства, славившегося женщинами-воинами.
На теле Лавиани оказалось достаточно шрамов. В основном старых — бледных, едва видимых на коже. Но имелись и новые — широкие, розовые. Один, от удара стилетом, на левом боку, другой на правой лопатке, под татуировкой, изображавшей двух ярко-голубых бабочек, порхающих на фоне водопада.
Быстро ополоснув торс, Лавиани надела рубаху на мокрое тело, подхватила валявшуюся на мху сумку, перепрыгнула через ручей и, не оглядываясь, устремилась под прикрытие деревьев.
Она не любила лес и не понимала его. Его приглушенный свет, шепот в кронах деревьев, крики птиц, растянутую над тропинками невидимую паутину, неприятно касающуюся лица, тяжелый запах гнилой листвы, нудный комариный зов. Это был чуждый мир для того, кто всю свою жизнь провел в городах юга.
Лавиани побывала во множестве из них. Они были ее миром, ее жизнью, ее охотничьими угодьями. Такой, как она, ничего не стоило раствориться в толпе, быть незаметной даже на самой пустынной улице и найти себе убежище среди холодных камней. Крыши и подвалы, переулки и площади, канализации, дома, амбары, лавки, карнизы, дворцы и храмы. Она планировала жить и умереть среди них, а не в дебрях безымянной пущи.
Сейчас женщина желала лишь одного — прикончить преследователей. А затем выспаться. Шаутты и все их посулы! Как же она хотела спать, проведя на ногах целую неделю! Не смыкая глаз, все время в движении и почти ничем не питаясь.
Но сон и еда подождут. Главная цель — вырваться из широкого кольца облавы, убраться как можно дальше, найти паром и отправиться на родину, которую она почти уже не помнит.
В Летос. В Проклятое герцогство, из которого ее увезли, когда ей не исполнилось еще и семи.
Лавиани остановилась, присела на корточки, скрывшись за кустарником лещины. Точно зверь, сильно и протяжно втянула в себя воздух, чувствуя слабый запах чужого пота, который принес ей ветер, и неожиданно довольно оскалилась, сверкнув необычайно ровными, белыми и целыми для ее возраста зубами.
Через несколько мгновений она услышала пока еще далекие голоса.
— Кретины, — заключила женщина. — Тем лучше.
Они не скрывали своего присутствия, что означало только одно — это не люди Борга. Те, получив щелчок по носу, научились осторожности и больше не лезли очертя голову. Ждали, когда приедет Шрев и решит проблему раз и навсегда. Она же надеялась, что тот не появится. Ей не хотелось сталкиваться с ним.
А раз это не ребята Борга, то, скорее всего, они слабо представляют, кто она такая и в чем провинилась. Обычные охотники за головами, которых в мире пруд пруди.
— Пытаетесь вымотать меня, мальчики? — пробормотала она, оглядывая местность, уже заранее подмечая, как ей следует перемещаться.
Одна полоса кустарника, другая, затем ствол осины, далее в распадок, так чтобы камень прикрыл ей спину, а оттуда можно либо через жгучую крапиву, либо направо, к той лещине, густой и непролазной. Она сняла с плеча сумку, пихнула поглубже в заросли. Ее можно забрать после. Подгребла к себе побольше листвы, которая уже стала опадать, и затаилась.
Преследователей оказалось пятеро. Двое с луками, стрелы уже наложены на тетивы. Опыта Лавиани было не занимать, так что она сразу определила того, кто являлся самым опасным. Высокий дагеварец, шедший последним. На его плоском лице, от левого виска к глазу, а затем через щеку к бороде, тянулась ярко-синяя татуировка каторжника — фигурные и не слишком аккуратные узоры.
— Собак надо было брать, — сказал один из стрелков, глядя под ноги.
— А они у нас были? — глухо поинтересовался тот, что шел чуть левее, — уже немолодой, с лихо закрученными усами. — Слушай, друг, что вы так все переполошились из-за старой бабки? На кой она нужна людям из Пубира?
— Тебе платят, ты работай, — буркнул каторжник.
Немолодой остался недоволен ответом, но в пасть к косатке не полез. Лишь скривился, а затем громко охнул — метательный нож Лавиани угодил ему в живот.
Она, точно паук, сместилась вправо, запустив руку за спину и вытащив из узких ножен вторую, и последнюю, стальную пластину. Бросила, подвернув запястье, целясь в лучника, натягивающего тетиву, прыгнула за кусты мелкой дикой малины, даже не проверяя, попала или нет.
Знала, что попала.
Прижимаясь к земле, краем уха отмечая команды главаря, под прикрытием кустов добежала до дерева, которое приметила, спряталась за стволом, выглянула на мгновение и тут же отпрянула.
Второй лучник выстрелил, и смерть, всколыхнув ее волосы, прошла мимо. Лавиани сразу же бросилась в распадок, оставшийся после пересохшего ручья — мелкий, плоский, с дном, где засох и потрескался ил. Ей как раз хватило времени, чтобы преодолеть открытое пространство и спрятаться за камнем, когда воздух потревожила вторая стрела.
— Скованный! Да подстрели же ты ее! — рыкнул наемник с топором.
Он, в отличие от дагеварца-каторжника, предпочел остаться с товарищем. Бандит же начал смещаться влево, стараясь обойти жертву с фланга и перекрыть ей путь к отступлению.
Лавиани выглянула, просто для того, чтобы проверить реакцию стрелка. Та оказалась отменной, и, если бы не ее проворство, стрела угодила бы ей прямо в глаз.
— Шаутт тебя забери, женщина! — крикнул лучник. — Постой смирно!
— Что-то не хочется, — шепнула та.
Лавиани уже жалела, что поторопилась и первым прикончила другого стрелка. Рассиживаться на одном месте не входило в ее планы. Ничего хорошего от бездействия еще не случалось, поэтому она поползла на животе вперед, к орешнику, в уме держа траекторию стрельбы, так чтобы камень продолжал прикрывать ее спину даже во время движения. Она порадовалась, что стрелок оставался таким же дураком, как и прежде, и не менял позицию.
— Я ее держу! — крикнул тот, все еще целясь туда, где она пряталась до этого.
Лавиани лишь усмехнулась про себя, встала на четвереньки, проползла еще ярдов десять, нырнула в кусты, стараясь двигаться аккуратно, чтобы как можно меньше тревожить ветки.
— Проклятье! Ее тут нет!
— А ты думал, она будет ждать, пока ты ее подстрелишь, точно рябчика, придурок?!
Женщина бежала прочь, и голоса отдалялись. У нее пара минут до того, как преследователи поймут, что она оставила прогалину, и вновь начнут гнать ее.
Лавиани, точно старая, опытная лиса, наперед знала, что они сделают и как. Понимала, эта троица не успокоится, пока не достанет ее.
Или она их.
Боясь заплутать и не найти дороги назад, беглянка остановилась, стала двигаться под прикрытием кустарника в обратном направлении, лишь чуть взяв в сторону. Через поляну бересклета, мимо гнилого пня, к приметным соснам.
Она все же немного ошиблась и выбралась ярдов на пятьдесят левее того места, где прошла схватка, оказавшись за спинами тех, кто искал ее. К ее глубокому разочарованию, метательные ножи вытащили из тел и забрали.
Ей частенько везло на глупцов, но не в этот раз. Каторжник позаботился о том, чтобы в руки к ней не попало оружие. Они забрали все, а тетиву у лука мертвеца перерезали.
Лавиани лишь усмехнулась. Обойдется тем, что есть при ней. Она загодя достала из сумки и прикрепила на пояс нож с простой деревянной рукояткой. Узкий длинный клинок редко когда притягивал лишние взгляды. Для большинства в этом предмете не было ничего интересного. Обычный нож для разделки морского лосося.
Было лишь одно «но». Лавиани умела разделывать им не только рыбу. И свое искусство знала в совершенстве.
Ее немного потряхивало от возбуждения, когда она разувалась и снимала рубашку. Лучник, может, и тупой, но с глазомером у него все в порядке, и ей не хотелось выдать себя, а после остаться с застрявшим в ребре наконечником или же еще хуже — искать его в своих потрохах. Однажды она уже такое проделала и не то чтобы хотела оживлять те воспоминания.
Ее босые ступни не смущались ни острых палочек, ни старой крапивы, ни редких камушков. Лавиани ступала по траве мягко и нежно, едва тревожа ее. И когда оказалась за спинами своих преследователей, лишь улыбнулась.
Каторжник ушел чуть вперед. Было видно, что вся ситуация его злит. А сильнее всего злят «товарищи», топчущиеся позади. Если лучник еще вертел головой, то парень с топором стоял самым последним, шагах в пятнадцати от остальных, и явно не горел желанием лезть на рожон.
Бледные, холодные глаза наблюдали за ними из укрытия, оценивая расстояние, поведение и ветер. Дагеварец сделал еще несколько шагов вперед, не замечая, что парочка наемников не спешит следовать за ним, и, проверив заросли, скрылся за деревьями.
— Может, к Скованному все это? — спросил мускулистый крепыш у стрелка. — Видал, как старуха Вито и Рыка прикончила?
— Если хочешь — иди, Дро, — не оборачиваясь, ответил лучник. — Но я не я буду, если не всажу ей стрелу в печенку. От меня еще никто не уходил. Даже такие мерзкие суки.
Лавиани глубоко вдохнула, ощущая, как бабочки ее татуировки затрепетали крылышками, а водопад бесшумно обрушил воду. Она в пять легких длинных прыжков оказалась возле Дро как раз в тот момент, когда он начал оборачиваться, занося топор для удара. По ее мнению, он двигался точно скованная патокой муха.
Лавиани была щедра к нему, широкий замах и сильный, точный удар прочертили тонкую алую линию под его подбородком. По тому, как прошел нож, как он вспорол плоть и вышел, она поняла, что перерубила третий шейный позвонок, оставив голову держаться на плечах лишь благодаря трапециевидной мышце.
Артериальная, пенящаяся кровь ударила в стороны, попав Лавиани на спину, когда она уже миновала все еще стоявшее на двух ногах тело.
Лучник громко крикнул, предупреждая каторжника, натянул тетиву и выпустил стрелу, метя ей под ключицу. Лавиани не стала отклоняться, ощущая ожог на правой лопатке в тот момент, когда одна из бабочек сгорела, а ее ярко-голубые крылышки унесло водопадом.
На мгновение «старуха» стала прозрачной, точно медуза, предоставив возможность удивленному лучнику увидеть все свои внутренности, от расширяющихся легких и сокращающегося сердца до серебристого ветра крови, бегущего по сосудам.
Ее тело приняло стрелу, пропустило через себя и вновь стало обычным, человеческим. Лавиани пружинисто оттолкнулась от земли, взлетела высоко в воздух, точно птица, видя, как противник тянется к колчану на поясе.
Она врезалась ему в грудь коленями, опрокидывая, и, когда человек упал на спину, скатилась с него, глядя туда, где скрывался подручный Борга. Лучник ее больше не интересовал — рыбацкий нож нанес всего два удара. Первый проник в спинной мозг, парализовав нижнюю часть тела, второй перерезал брюшную аорту.
У стрелка будет достаточное количество времени, чтобы успеть пожалеть о том, что он назвал ее «мерзкой сукой».
Каторжника в укрытии не оказалось, судя по следам, он убегал. В другой день она бы его отпустила, но не сегодня. Лавиани понимала, что преследователи рассредоточены на огромной территории и не знают ее точного местонахождения. А этот человек может привести следом за собой целую свору цепных псов.
Она нагнала его на окраине пущи, двигаясь параллельно, то и дело припадая к земле и держа окровавленный по рукоятку нож обратным хватом. Он увидел ее слишком поздно, и меч просвистел рядом с Лавиани, срезав лишь кончик ее косы. Женщина из низкой стойки ткнула ножом в боковой треугольник шеи, поражая надключичное нервное сплетение, нейтрализуя руку.
Он еще был нужен ей живым.
Диагональным взмахом она неглубоко рассекла ему сухожилие над пяткой, ударила по ногам, заставляя упасть, обоими коленями опустилась на левую, неповрежденную руку, фиксируя ее, и приставила острое жало рыбацкого ножа к его глазу, сказав на жаргоне низших слоев Дагевара:
— Поговорим, ты?
— Мать твоя кормит скорпионов! — прошипел он дагеварское проклятие и захлебнулся криком, когда она выколола ему глаз, зажав рот рукой.
— Ц-ц-ц, — нежно прошептала она ему на ухо на его родном языке. — Думаешь, я тебя убью и так все легко закончится? Нет, мой маленький дурачок. Я вырву твой второй глаз и заставлю проглотить. Потом отрежу язык, уши и все то, что найду у тебя в штанах. И сделаю так, чтобы ты не истек кровью. Поверь, я умею не только калечить, но и лечить. А затем отволоку тебя в муравейник и приложу все свое мастерство, чтобы ты жил до тех пор, пока муравьи не начнут выедать твой мозг через пустые глазницы. Ведь знаешь, на что способна такая, как я. Ты один из этих дураков знал. Поэтому и побежал, когда запахло жареным.
Она лгала. У нее нет ни времени, ни желания возиться с этим мясом. Но уже было видно, что это и не потребуется.
— Шрев достанет тебя, — простонал тот.
— Возможно. — Она резко ударила его по щеке, видя по зрачку уцелевшего глаза, как плывет его сознание. — Но ты уже будешь мертв к тому времени и станешь ждать меня на той стороне. Весь вопрос лишь в том, как это произойдет. Быстро и ножом или благодаря челюстям тысяч насекомых. Где Шрев?
Он тяжело дышал, борясь с болью, и она помогла ему, прижав большим пальцем точку на ладони. Каторжник всхлипнул, но сказал:
— Вчера еще был в Дарии. Сегодня должен пересечь границу. Ждет вестей от помощников.
— Кто они?
— Не знаю. Толстяк и девка!
— А здесь? Поблизости есть поисковые группы?
— Да. Одна. Шесть человек. Они где-то западнее. В полдня пути.
— Сколько вас всего?
— Достаточно. Чтобы прижать тебя и утопить в море, сойка, — мстительно произнес он.
— Я маленький китенок. Я не могу утонуть.
— Что? — Убийца, ставший жертвой, решил, что она безумна.
— Так говорила мне моя мать, — пояснила Лавиани, вонзая в него нож по рукоятку, даруя легкую смерть. — И она не кормит скорпионов, ты, ублюдок Скованного.

Глава третья
НЕ БЫТЬ ДОЛЖНИКОМ

Трижды я совершу для тебя добро в качестве платы за добрые дела. Ибо долги следует возвращать той же монетой, какую ты принял от дающего. В противном случае они утянут тебя на ту сторону. В лапы шауттов.
Из старой сказки герцогства Ириаста

К деревне она подошла после полудня, досадуя на то, что потеряла так много времени. Сперва ей пришлось обыскать трупы, забрав все имеющиеся у убийц деньги (всего-то четверть марки мелким серебром) и пару своих метательных ножей.
У каторжника в поясной сумке было письмо, но, к ее глубокому разочарованию, оно не касалось ее персоны, пришло не из Пубира, столицы Ночного Клана, а от его семьи. Поразительно. Даже у таких, как он, где-то была семья, чего не скажешь о Лавиани.
Затем она вернулась, забрав сапоги, рубаху и сумку. Шла к тракту по своим же следам. Лесная схватка съела у нее много сил, и Лавиани снова почувствовала голод. И даже порадовалась, что она не Шрев. Тот не погнушался бы мясом убитых им людей, если этого требовала необходимость, но она была более щепетильна и понимала, что до некоторых вещей не опустится, даже если станет умирать от истощения.
Тракт пустовал, и Лавиани надеялась, что теперь у нее появилась передышка. Хотя бы пара дней, пока остальные не сообразят, что одна из поисковых групп пропала и беглянка проскользнула в открывшуюся брешь. Значит, можно не только поесть, но и выспаться.
В первом же деревенском доме она купила у работавшей во дворе крестьянки все имеющиеся куриные яйца.
Восемь штук.
Выпила здесь же, на глазах у удивленной женщины, одно за другим, меланхолично отбрасывая скорлупу в сторону и чувствуя, как приятное тепло расползается по спящему желудку.
— Хочешь колбасы или молока? — спросила крестьянка.
Лавиани покачала головой:
— Нет. Но еще от яиц не откажусь.
— Сколько нужно?
— Сколько найдешь. Но не больше двадцати.
Та, понимая свою выгоду, пошла по соседям, принесла шестнадцать. Радостно получила от сумасшедшей незнакомки серебряную рен-марку, не став говорить, что путница переплатила по крайней мере в двадцать раз.
Лавиани съела остальные яйца по дороге, небрежно давя скорлупу сухими ладонями. Она спросила у работавших в поле подростков, где здесь постоялый двор, не обращая внимания на слепней, крутящихся вокруг нее, но так и не решившихся укусить. Ей махнули за высокую мельницу, крылья которой были выкрашены ярко-алым.
— Городок там. Оркес, — сказала улыбчивая пятнадцатилетняя девчонка, вытирая тыльной стороной ладони мокрый от пота лоб. — Большой постоялый двор для путников, следующих в Весто. Называется «Хмель и свинья».
— Большой? А поменьше и подешевле?
— Тогда «Маска Арилы». Он дальше, на окраине. Пройдете кладбище и храм Шестерых, в конце торговой улицы.
Она добралась до нужного места спустя час. «Маска Арилы» ее полностью устраивал. Непритязательный и, судя по всему, не слишком популярный. Все, что надо для того, чтобы хорошо выспаться и на тебя никто не обратил внимания.
Хозяин постоялого двора, хмурый, еще не старый мужик с большими кулаками, без всяких эмоций провел ее по внешней лестнице под самую крышу, показал темную комнату со скошенным потолком. Удивительно чистую и аккуратную.
— Как хотела. Самая дешевая и с отдельным выходом. Надеюсь, ты не собираешься убежать не заплатив?
Не желая его пристального надзора, Лавиани отдала деньги за жилье и еду заранее. Он убрал их в карман на фартуке, поинтересовался:
— Обедать будешь? Если нет, через час очаг остынет, разожгу уже к вечеру.
Лавиани хотела спать, но знала, что после такого длительного голодания стоит запихать в себя как можно больше еды.
— Яичницу сделаешь? Восемь яиц и мяса в нее.
— Бекон?
Она поморщилась:
— Если есть, то без жира. И воду. Кувшин воды.
— Сговорились вы, что ли? На воде много не заработаешь, — проворчал тот, но не стал настаивать.
Ушел, и она, пихнув сумку под кровать, слышала, как грохочут по ступеням его тяжелые шаги. Спустилась на улицу, вошла в открытую дверь, вдыхая теплый запах еды.
В прямоугольном зале, хорошо освещенном благодаря множеству окон, стояли отдельные столы. Людей было четверо, не считая помощника хозяина, занятого чисткой стойки от пролитого вина и жира.
Трое в дальнем углу, сдвинув головы, водили пальцами по карте. Она не слышала их разговора, но эти мужики не понравились ей сразу — дубленные трактом, все при мечах и кинжалах. Не простые путники, особенно если учесть, что на подоконнике у их стола лежали два арбалета для стрельбы с лошадей.
Четвертым человеком оказался встреченный ею на дороге высокий улыбчивый парень. Он сидел в одиночестве, щурил ореховые глаза и уплетал жаркое. Заметил ее, вежливо улыбнулся, вновь занялся едой, а Лавиани, пройдя в самый темный угол, усилием воли подавила раздражение.
Она не понимала, что с ней такое, но руки просто чесались, так ей хотелось убить его. Сойка едва не сделала это, когда они встретились. Уже взялась за лежавший в сумке нож, но ее остановила его доброжелательность и то, что он ушел прежде, чем она все окончательно для себя решила. Но тогда женщина сочла, что незнакомец мог оказаться одним из людей Борга.
Теперь же беглянка понимала, что это не так, но в ее груди нарастала просто физическая боль, так ей хотелось прикончить этого… Тэо. Ни разу в жизни Лавиани не испытывала ничего подобного и всегда подходила к своей профессии так, как ее учили — спокойно и без лишних эмоций. Она умела убивать, мучить и калечить, но в отличие от некоторых других соек никогда не делала этого без причины.
А теперь у нее нет никакой разумной причины бросаться на человека. И поди ж ты. В висках ломило от желания прикончить его прямо сейчас.
— Скованный тебя забери, рыба полосатая, — буркнула она себе под нос, опустив взгляд на стол, чтобы не видеть неприятного ей человека. — Надо было сразу лечь спать. Совсем безумная стала.
Помощник хозяина постоялого двора принес ей кувшин воды и маленькую кружку из светлой глины. Она выпила половину, дожидаясь еды, сидела сцепив пальцы и нет-нет да посматривала на человека, который вызывал в ней столь странную бурю эмоций.
Он походил на алагорца, вот только глаза ее смущали. Когда на них падало солнце, радужка казалась светло-золотистой, как хороший кулийский бренди, достаточно пролежавший в бочках из-под аринийского вина.
Она не могла разгадать его род занятий. Крепкий, мускулистый, но в то же время стройный, с невероятно пластичными движениями. Эту особенность Лавиани заметила еще при первой встрече, что сильно ее насторожило: опытные южные мечники двигаются так же, как и он, — с прямой осанкой, гордо посаженной головой, мягко и плавно, точно перышко, летящее по ветру.
Руки большие, но пальцы слишком изящные и длинные, чтобы Лавиани могла сказать, что человек занимается каким-то тяжелым трудом. Такие могли бы принадлежать художнику или музыканту, если бы этот Тэо был чуть более хрупок.
Фехтовальщик? Нет. Не похоже. Не тот взгляд. Да и оружия при себе нет.
В висках вновь заломило, и она скрипнула зубами, помянув шауттов.
На ее счастье, наконец-то принесли большую чугунную сковородку, шипящую, все еще плюющуюся маслом, с яичницей и мясом. И она начала есть.
— Вкусно? — поинтересовался помощник и ушел от греха подальше, когда на нем остановился раздраженный взгляд ее холодных глаз.
Она могла бы ему сказать, что уже много лет не различает никаких вкусов и с таким же аппетитом могла бы жевать грязь или коровий навоз. Лавиани просто знала — чтобы жить, ей надо есть. Хотя бы время от времени. А вкус — дело десятое.
Она бы могла еще много чего рассказать этому дураку про себя, но предпочитала молчать и желала лишь одного — чтобы к ней не лезли.

Тэо снова поморщился — ночные укусы комаров все еще давали о себе знать, левая лопатка зудела невыносимо. Когда в зал вошла женщина, которую он встретил по дороге сюда, Пружина не очень-то и удивился. Она узнала его, но не подала виду, лишь нахмурилась сильнее и забилась в самый дальний, темный и неуютный угол.
Акробат видел, что она устала и раздражена, поэтому не стал пытаться возобновить знакомство. Остался на месте, отхлебнул воды, раздумывая, как ускорить свой путь к морю. Предчувствие советовало ему как можно быстрее покинуть герцогство Варен, а он привык ему доверять. Оно не раз спасало его на канате.
От Тэо не укрылось, что женщина украдкой разглядывает его, возможно все еще считая, что он покушается на ее никому не нужную сумку. Вздохнув, акробат собирался встать и подойти к ней, чтобы объяснить наконец, что он не разбойник с большой дороги и не представляет для нее угрозы. Но ей принесли заказ, и он решил повременить, пока женщина ела с таким видом, словно ее вот-вот должно было стошнить.
С улицы пришел человек в запыленной одежде. У него были густые баки, переходящие в бороду, скрывающую слабую челюсть, лохматые брови, зеленые глаза и скошенный нос, словно его кончик отрезали ударом меча. Дорожная одежда путника достаточно пропиталась белесой пылью, чтобы понять — едет он издалека.
Человек не глядя кинул плащ на стул, стоявший напротив Тэо, и, прежде чем тот успел поинтересоваться, чем тому не нравятся свободные столы, которых в зале оставалось еще пять штук, незнакомец отошел к стойке, дал монету появившемуся хозяину, приказав:
— Пива.
Ему тут же наполнили высокую кружку, так что светло-коричневая пена горкой поднялась над ней. Путник вернулся к столу, сел напротив акробата. Мельком глянул на него, увидел поднятые брови и ответил на не прозвучавший вопрос:
— Прости, приятель. Вижу, что свободных столов много, но предпочитаю свое любимое место. Выпью и поеду домой. Работа, забери ее Скованный, наконец-то закончена. Меня зовут Зим, — неожиданно представился он, протянув руку. — Зим Два Вдоха.
У него был легкий, чуть певучий акцент уроженца Лоскутного королевства.
— Тэо. — Акробат нехотя пожал ладонь нового знакомого.
— Тэодор? Имя как у жителя Соланки, но ты не больно-то похож на дельфина.         Давай. Спроси меня.
— Спросить о чем? — удивился тот.
— О моем прозвище. Обычно оно всех интересует. Ладно. Сам отвечу. Потому что я обычно даю людям пару раз вдохнуть прежде, чем убью их.
Ответ Пружине не понравился, как и странное знакомство, и он небрежно спросил:
— И часто ты убиваешь?
— Очень редко, — довольно ответил тот. — Только глупцов и упрямцев.
— Странно. Один мой знакомый говорил, что именно из них состоит мир.
Зим захохотал пуще прежнего, отхлебнул пива.
— Ладно, мне пора. — Тэо встал из-за стола.
— Пока ты не ушел, приятель. Не мог бы ты мне помочь?
— Помочь в чем? — Этот тип с каждой секундой нравился ему все меньше.
Зим отстегнул моток веревки, висевший у него на поясе, небрежно кинул на стол:
— Будь добр, сооруди петельку и накинь себе на шею. А я пока пиво допью.
— Не слишком смешно.
— А я не шучу. Тебе привет от Язева Эрбета, акробат. Сынок у него помер, вот он и хочет узнать подробности у тебя. Люди снизу видели, как вы скакали по крышам. Но у благородного это что-то не слишком удачно вышло. — Человек заговорщицки подмигнул.
Лицо у Тэо окаменело, и он сжал кулаки. Его все-таки нагнали и нашли, стоило позабыть об осторожности и решить, что опасность миновала.
— С виду ты парень умный, циркач. Поэтому прежде, чем начать крутить колесо, показывать фокусы и жонглировать шариками, выслушай мое предложение. Тебе повезло, что я нашел тебя первым. Другие охотники, что рыскают сейчас по тракту, не так дружелюбны. Они бы сунули тебя в мешок, сломали пяток ребер, а быть может, и руки с ногами и привезли Эрбету котлету. Я же добрая душа. Поэтому такой уговор. Ты натягиваешь петельку, и мы мирно идем к лошадям. Я везу тебя пред светлые очи старого богача. Уж не знаю, что он с тобой будет делать, я всего лишь выполняю заказ. Ну, так вот. Во время путешествия, пока ты не начнешь дурить, я буду с тебя пылинки сдувать и кормить как следует. Тебе, может быть, даже понравится.
Тэо уже все решил. Он чувствовал, как женщина наблюдает за ними и слушает разговор. Зим не собирался скрываться и говорить тихо, уверенный в своих силах.
— Твой пряник горчит, ловчий. Но давай, расскажи мне о кнуте.
Зим осклабился, отсалютовал ему кружкой:
— Говорю же. Ты умный парень. Начнешь артачиться, раздроблю тебе оба колена и… пожалуй, локти. Мне приказано привезти тебя живым, но насчет целости уговора не было. А теперь посуди сам. Быть может, ты убедишь Эрбета, поплачешь с ним в обнимку, принесешь извинения и уйдешь от него на своих двоих. Поверь, такое порой случается. Так не лучше ли от него все же выйти, а не уползти?
Акробат усмехнулся:
— Боюсь, разочарую тебя, если ты вдруг счел, что я отправлюсь на заклание добровольно. Думается мне, я справлюсь и с тобой, и с твоим дурным прозвищем.
Тот отставил кружку, посмотрел на акробата оценивающе:
— Ну с виду ты парень крепкий. Но все же вряд ли одолеешь нас четверых.
Тэо медленно обернулся, видя, что троица воинов за соседним столом уже стоит на ногах и один из них держит взведенный кавалерийский арбалет, пока что направленный в пол.
Он не сомневался, что в одиночку положит Зима на обе лопатки. Но не когда того поддерживают три крепких, вооруженных бойца. Тэо сделал вид, что разумно оценил свои шансы, со вздохом сел на место и взял веревку, начав сооружать на одном из ее концов петлю со скользящим узлом.
— О как. Не глупец и не упрямец. — Зим развел руками. — Парень, да ты подарок самих Шестерых. Мы станем с тобой лучшими друзьями на все время нашей долгой дороги.
Акробат знал, что дружба эта продлится чуть больше минуты. Как раз столько, чтобы арбалетчик понял, что опасаться нечего. Некоторые люди даже не представляют, что может делать человек с веревкой, если большую часть жизни ходит по ней над пропастью. Но, как оказалось, воспользоваться ею не пришлось.
Женщина с холодными глазами, на которую никто даже не посмотрел, очутилась за спиной Зима, приставив острие длинного узкого ножа к его шее, слегка надавив, и на кончике оружия появилась маленькая рубиновая капелька. Стояла она так, чтобы охотник служил ей живым щитом от стрелка.
Но Тэо был удивлен совсем не тем, что эта странная незнакомка влезла в их разговор, а клинком, которым та владела. Он прекрасно разбирался в древностях, это было его вторым увлечением в жизни, и по самым скромным оценкам ножу было по меньшей мере несколько веков.
— Спроси, чего я хочу, — сухо потребовала женщина.
— Чего ты хочешь? — послушно задал вопрос Зим.
— Расскажи мне, что будет, если я надавлю чуть сильнее.
— Я отправлюсь к Скованному, мамаша.
— Разрушу тебе два сосуда и нервный узел. Достаточно для того, чтобы твой мозг бился в агонии, пока кровь шипит, точно хорошее игристое из Савьята.
— Ненавижу шипучку.
— Это то, что я жажду услышать. — Блеклые глаза женщины смотрели только на Тэо. — Давай до этого не доводить, мальчик. Пусть твой человек разрядит арбалет. Он меня нервирует.
— Делай, как она говорит.
Воин вытащил болт, ослабил натянутую тетиву.
— Теперь обратно за стол, и тыкайте пальцем в карту. У вас это отлично получается, — приказала она, и трое мужчин, видя, как Зим согласно моргнул, уселись обратно, напряженные и готовые в любой момент вскочить со своих мест.
— Что теперь, мамаша? — процедил охотник за головами, чувствуя кожей клинок, словно тот был досаждающей рыбьей костью, попавшей ему в горло.
— Пряник и кнут. — В ее голосе послышалась насмешка, и она повторила его же слова. — С виду ты умный парень. Поэтому хочу подарить тебе возможность не встречаться с той стороной еще какое-то количество лет. Вы оставите постоялый двор в покое. Я очень не в настроении, а ваши рожи его только еще сильнее портят. Завтра я уйду, и делайте что хотите. Но сегодня чтобы никого из вас и близко не было. Теперь кнут. Вздумаете пересчитать мне зубы, пожалеете. Так что ты выбираешь. Зим?
— Кто тебе этот акробат?
— Никто.
— Так зачем лезть, мамаша?
Та помедлила, прежде чем ответить, и Тэо показалось, что она издевается.
— В детстве я любила цирк. Однажды он приезжал в мой город, и это было приятное воспоминание. Отдаю долги. Завтра я уйду, и делайте с ним что хотите. Твое решение?
— Завтра попрыгун может быть далеко.
— Не мои проблемы. А мое настроение только что немного испортилось. — Она надавила чуть сильнее, и Пружина увидел, как тонкая струйка крови побежала по бледной коже Зима к грязному после дороги воротнику его рубахи.
— Мы подождем до завтра, — процедил тот.
— Мудро.
Тэо не представлял, на что она рассчитывала дальше. Как только Зим получит свободу, эти люди без труда порубят ее на части.
— Не стоит его отпускать, — посоветовал он ей, но женщина лишь буркнула ему в ответ:
— Не надо меня учить.
Мужик ухмыльнулся акробату, в его взгляде промелькнуло зловещее обещание. Кончик ножа медленно и словно бы неохотно отпустил шею охотника за головами, и тот резко повернулся, пытаясь разбить локтем лицо женщины. Тэо тоже был на ногах, замахиваясь скрученной веревкой, слыша, как за спиной отодвигают стулья помощники Зима.
Он не понял, что произошло дальше. Его спасительница превратилась в размытое пятно. Какая-то невероятная сила подкинула наемника к потолку, и Пружина услышал, как громко и неприятно хрустнули шейные позвонки, когда голова человека врезалась в преграду.
Нечто стремительное пронеслось мимо него — серое, расплывчатое, потревожившее скатерти и занавески, вихрем окружило людей, обнажавших мечи, покидав их на пол, словно кегли во время кулийской игры в шары.
Спустя мгновение женщина со все таким же спокойным, отрешенным лицом отбросила ногой чей-то валявшийся клинок.
— Советую вам убраться, пока я не передумала.
Один из них лишь таращил глаза, явно ничего не видя перед собой, и из его рта текла кровь. Он не мог встать, сучил руками и ногами, точно большой жук, перевернутый на спину.
Тэо, хмурясь, смотрел, как двое помятых, но способных передвигаться людей Зима поковыляли к выходу.
— Эй! — крикнула женщина. — Эту падаль заберите с собой.
Они остановились, униженно приползли назад, подхватили раненого «товарища», поволокли его к выходу. Тэо с неприятным чувством следил за кровавым следом, остающимся за ним.
Женщина, злая и раздраженная, присела над трупом Зима, не обращая внимания ни на акробата, ни на появившегося из-за стойки помощника хозяина постоялого двора, обыскала карманы. Пружина отметил про себя, что делает она это грамотно и профессионально. И, как видно, не в первый раз. Результат не заставил себя ждать, так как найденные деньги перекочевали от убитого к ней.
— Эй! — крикнул им массивный хозяин. — Какого Скованного, шаутты вас забери, здесь происходит?!
— Сам не видишь, что ли? — буркнула женщина, распрямляясь. — Этот парень решил показать циркачу, как он прыгает, и саданулся башкой об потолок. Бедняга. Тэо подтвердит. Ведь так?
Акробат приподнял брови, с иронией показывая, что ее «легенда» не стоит и медного улта, но все же соврал:
— Так все и было. Он не рассчитал свои силы.
— Как же! Тьма знает что здесь случилось, но я зову стражу.
— Да ну? — Ее холодные глаза стали еще более отталкивающими, чем обычно. — Не очень хорошая идея.
Хозяин сделал шаг назад, но тон не сбавил:
— И что мне теперь делать с мертвяком? Городская стража так просто этого не оставит.
Странная женщина кинула ему что-то. В солнечном свете мягко блеснуло желтым, и Тэо понял, что это полновесная марка.
— Сделаешь то же самое, что и с другими покойниками. Уверена, этот не первый, что появляется под твоей крышей. Скинь в овраг, брось на тракте, сделай пугало, скорми свиньям. Мне все равно. А страже сообщать не надо.
Хозяин сжал деньги в кулаке, сказал уже другим тоном:
— Другой разговор, госпожа. Позабочусь о нем.
Он с помощником утащили мертвеца на кухню, чтобы потом вынести его на задний двор.
— Спасибо, — поблагодарил акробат.
— Да пошел ты! — огрызнулась она, разом став злой, точно сапфировый коршун — хищная птица, живущая в горах на границе Пустыни.
Он не удивился такой реакции, достал монету равную той, что она только что отдала, подтолкнул к ней по столу:
— Не хочу ходить в должниках.
Женщина без всяких колебаний забрала ее.
— Или повесься на этой веревке, или свали подальше. Запас моей доброты закончился.
Она вышла на улицу, бормоча под нос ругательства, и Тэо покачал головой. Он так и не понял, что здесь произошло, но знал одно — в последнее время вокруг него творится тьма знает что. Синее пламя, тени, убивающие людей, и неизвестная, способная за три секунды расправиться с четырьмя здоровыми мужиками.
Сай оказалась права — им с Хенрином стоило уехать, пока была такая возможность.

— Рыба полосатая, вот ты кто, — сказала Лавиани своему усталому отражению в маленьком, грязном осколке зеркала. — Глупая, недалекая дура. Какого Скованного ты лезешь в чужие дела?
Сказать, что она была зла на себя, значит, ничего не сказать. Ведь знала же, чем все закончится и что придется потратить. Теперь у водопада было пусто, последняя бабочка исчезла с ее кожи. И это очень плохо, в особенности если учитывать, что где-то поблизости Шрев, пообещавший Боргу раз и навсегда избавиться от нее.
Теперь она может противопоставить охотникам лишь ту силу, ловкость, стремительность и проворство, что были у нее изначально. Бабочки вернутся обратно на кожу довольно не скоро.
И все это из-за проклятого шауттами парня, которого она хотела убить!
Лавиани не планировала вмешиваться. Чужие дела ее не касались, и сойка никогда не влезала в ненужные разборки. А тут — сама не знала, что на нее нашло. Только что хотела убить, а вместо этого спасла. Спасла лишь для того, чтобы снова захотеть прикончить.
А ведь обещала себе быть осторожной! Не привлекать внимания! Медный улт — вот цена ее обещаниям самой себе. Теперь придется быть втройне осторожной, пока она не доберется до Пограничного и не сядет на корабль, плывущий в Летос.
Там ее искать не станут. Те, кто живут на материке, с огромной неохотой отправляются в островное герцогство. Понимают, что хуже этого места только Пустынь и Смерчи.
Она торопилась. Месяц Журавля не за горами. Совсем скоро начнутся свирепые осенние шторма, и по морю Мертвецов отважатся плавать лишь отчаянные смельчаки. Летос мало кого привлекает своей зловещей славой, и судоходство в этом направлении развито только в летний период, когда редкие ныряльщицы Проклятого герцогства добывают золотые жемчужины, а мужчины выходят в море, охотясь на горбатых китов, ловя треску, макрель и палтуса.
Умом Лавиани понимала, что оставаться в таверне нельзя, следует уходить прямо сейчас. Но силы сойки были на исходе. Убегая через весь континент, практически не смыкая глаз… Она едва держалась на ногах, боясь потерять сознание и грохнуться от переутомления, чего с ней не бывало со времен ее молодости.
Поэтому Лавиани проявила слабость, которую обычно себе не позволяла. Добрела до кровати и уснула прежде, чем ее голова коснулось жесткой подушки.
Ей снилась родина. Такая, какой она ее запомнила, прежде чем мать продала ее и высокий, мрачный человек, назвавшийся дядей, пахнущий сладким табаком, острым перцем и сталью, забрал девочку с собой в Пубир.
Летос навсегда остался для нее каменными пустошами, блеском чешуи лосося, деревянными вешалками, на которых на ветру и холодном солнце вялилась треска, цветущим вереском, запахом овечьей шерсти, сиреневыми сопками на горизонте, туманом над фьордами, студеным утром с ледяной росой, обжигающей босые ступни.
И конечно же морем.
В этом герцогстве ему поклонялись куда больше, чем Шестерым. Оно было их богом. Порой ласковым и нежным, одаривающим тех, кто чтит его, золотым жемчугом, китовым мясом и рыбой. Но чаще оно становилось жестоким и беспощадным.
Когда мрачный бородатый незнакомец увозил ее из родного дома, Лавиани не выдержала, прыгнула в волны, желая вернуться к родным, которые отказались от нее. Сиганула в разверзнутую пасть морского леопарда, столь свирепого и голодного, что он без труда проглотил шестилетнюю тощую девчонку.
Южанин вытащил ее из бездны, почти задохнувшуюся и едва не отправившуюся на ту сторону. Столько лет прошло, а она до сих пор помнила вес воды, ее горечь, окружающий серый сумрак, приглушенный грохот над головой и стальные тела уин, обрадованных тем, что в их холодный мир упала горячая кровь.
Вот и сейчас Лавиани снилось именно такое море. В котором она — маленькая, всеми покинутая, дрожащая, отчаявшаяся, сражается со стихией, болтающей ее из стороны в сторону. И с каждой секундой блестящая, волнующаяся поверхность отдаляется от нее, уплывает к небу, глаза затягивает темной дымкой, в груди клокочет вода, которой она пытается дышать, не понимая, что это доступно лишь рыбам да уинам.
Сойка проснулась от того, что едва не захлебнулась, когда ей на лицо вылили целое озеро. Фыркая и кашляя, Лавиани попыталась встать и получила удар в живот. Задохнулась снова, теперь уже от боли.
— Не так уж ты и страшна, — сказал мужской голос, и она услышала, как звякнуло отбрасываемое в сторону ведро.
Потрясла головой, точно собака, сбрасывая с лица капли. Она была надежно привязана к кровати ремнями из крепкой лошадиной кожи. Такими толстыми, что они запросто удержали бы и великана.
— Известная беда соек — после того как устанут, спят точно бревна, — произнес человек. — Делай что хочешь, не проснутся, пока воды на рожу им не нальют.
Второй тип, тощий, одетый в мешковатую куртку, заржал. Смех у него был немного нервный, он до сих пор не верил, что так легко удалось ее взять.
Она поняла, что с нее сняли рубашку, и знала, для чего это было сделано. Мужчина усмехнулся:
— Где твои волшебные рисунки, старуха?
Лавиани сказала ему где. Используя самые заковыристые слова из жаргона дна.
— У тебя нет яда, змея. — Он ничуть не опечалился, услышав о своей семье и том, чем, по мнению Лавиани, любит заниматься его мать. — Татуировка пуста, а это значит — никакой проклятой магии. Никаких исчезновений, движений, точно ты молния, и прочих темных штук. Сейчас ты всего лишь связанная, мокрая и довольно жалко выглядящая старуха.
— Я освобожусь. И вырву тебе гортань, — тихо пообещала Лавиани.
— Хотелось бы мне на это посмотреть. Ремни не порвет даже мэлг. Я разбудил тебя сказать, что Шреву отправлено сообщение. Он будет здесь дня через три. Так что ты не скучай. А мы пойдем завтракать.
Они ушли, и Лавиани лишь грязно выругалась. Выгнулась дугой, выкручивая запястья, пытаясь освободиться от ременных петель, но у нее не получилось.
Она полежала несколько минут, глядя в потолок бесцветными, безумными глазами. Заставила себя успокоиться, задышала ровно. Пока изменить ничего не получится. Первая бабочка появится не раньше чем через неделю, а значит, Шрев уже будет здесь и конечно же прикончит ее на радость Боргу.
Однако сейчас Лавиани все еще чувствовала усталость, а потому сделала единственное, что могла, — закрыла глаза и снова уснула.

Сон оставил ее в глубоких сумерках. Маленькая комната была наполнена густыми тенями, и лишь квадрат окна выделялся на фоне быстро гаснущего неба.
Она приоткрыла глаза, чтобы видеть, что творится вокруг. Несколько минут лежала не шевелясь, продолжая сохранять ровное дыхание. Руки и ноги затекли, но в отличие от большинства людей ее это не сильно беспокоило.
Человек, охранявший сойку, сам дремал на стуле. Это она поняла по тому, как тот сидел и как дышал. Минут через десять раздались тяжелые шаги на лестнице. Охранник тут же встрепенулся, и она увидела, как тускло сверкнула сталь.
— Дрых, что ли? — спросил тот, кто облил ее водой.
— Ну, — не стал отрицать сторож. — Сам говорил, что она осталась без зубов.
— А если бы ей кто-нибудь помог?
— Оставь, Урво. Кто будет помогать бешеной суке? Она одиночка, и у нее нет друзей.
Вошедший подошел к кровати, и Лавиани почувствовала, как тот наклонился над ней.
— В чем ей не откажешь, так в железной воле. Я бы уже штаны со страху намочил, а ей как с шаутта солнечный свет.
— Ща разбудим.
— Оставь. На кой Скованный тебе ее сторожить? Без татуировок она не опасна. Пошли вниз. Выпьем. Связали мы ее хорошо. Никуда не денется.
Они ушли, а Лавиани следующий час пыталась освободиться от ремней, но лишь в кровь стерла запястья и лодыжки.
Сперва она не придала значения шороху, раздавшемуся на крыше. Но когда тот повторился, прислушалась. Спустя несколько мгновений вниз, на карниз перед ее окном, легко спрыгнул некто. Человек помешкал, прислонился к стеклу, прислушиваясь. Тихо звякнул металл о металл, крючок, удерживающий обе створки окна, поднялся, и незнакомец оказался в комнате, не издав ни одного звука.
На секунду она задохнулась от необъяснимой ненависти так, что у нее свело зубы. Легко понять, кто решил ее навестить.
— Какого Скованного ты здесь забыл, акробат? — прошипела она.
— Мне показалось или ты не рада меня видеть?
Ей в его спокойном, приветливом голосе почудилась ирония.
— Зависит от того, для чего ты здесь.
— Ты выручила меня, я выручу тебя. Я ведь говорил, не люблю быть должен.
— Значит, мне везет, как Тиону.
Лавиани показалось, что он улыбнулся:
— Ну, возможно, так и есть.
Он подошел близко, и она усилием воли заставила зверя, который появлялся в ней, забиться в самый дальний уголок сознания.
— Понадобится нож, — предупредила женщина.
— У меня нет ножа.
— Так. Спокойно, — сказала она самой себе, не скрывая от него своих слов. — Мне достался единственный спаситель в расколотом к шауттам мире, у которого при себе нет даже острой железки. Чем ты поднял крючок?
— Гвоздем.
— Ты куда?
— Я быстро, — сказал он, уже перебросив ноги на карниз.
Быстро акробат не вернулся. И Лавиани, глядя в потолок, мысленно упражнялась в проклятиях. Хорошо, что ему хватило ума закрыть окно на тот случай, если вернется охранник.
Циркач появился не раньше чем через полчаса, известив о своем присутствии очередной волной ненависти, накатившей на нее.
— Создатели всего сущего! — прошипела она. — Неужели в округе не нашлось ни одного ножа и тебе пришлось бежать за ним в Ум?!
— Если ты чем-то недовольна, я могу оставить все как есть, — негромко, без всякой злости сказал он, и Лавиани увидела в его руке тусклый отблеск стали.
— Клянусь желтыми фонарями! — Парень все же смог ее удивить. — Где ты достал мой клинок?!
— Взял из твоей сумки, — просто ответил Пружина, касаясь первого ремня и отмечая про себя, как тот расступается под острейшим лезвием.
Правая рука Лавиани оказалась свободна, так что она забрала у спасителя свое оружие, резко выдохнула, прогоняя наваждение, подстрекавшее ее ткнуть человека в незащищенную шею, и расправилась со вторым ремнем.
— А сумка, надо полагать, бегала по двору этого клоповника и отдавалась любому за четверть рен-марки, точно портовая шлюха? — Сойка в два счета перерезала путы на ногах и осторожно встала, начав разминать мышцы.
— Все вышло чуть сложнее. Она лежала под лавкой, на которой сидят твои друзья.
— Скованному они друзья. И что? Ты просто подошел и взял?
— Да.
— И они не заметили?
— Ну… у меня есть… был друг. Фокусник. Это довольно просто, особенно если на тебя никто не смотрит. Ребята напиваются, и им не до проходящих мимо.
— Не стоит им мешать в этом, — усмехнулась Лавиани и первой вылезла в окно.

Глава четвертая
ВОДОВОРОТ

Прибыв в разоренный Стэрхем, Ваша милость, мой отряд обнаружил это существо. Пустой напал на нас, и тридцать девять славных воинов были повержены прежде, чем мы смогли убить чудовище. Осматривая его труп, я заметил знак той стороны, выжженный у него на предплечье. Вы были правы, Ваша милость, когда-то он был человеком.
Из письма командира пограничной крепости
Южного Мута капитану-командующему.
Эпоха Забвения.
Примерно 132 год после Катаклизма

Тэо не удивился, когда, проснувшись, не обнаружил молчаливой спутницы. Трава, на которой та лежала, уже успела выпрямиться, что означало — ушла она давно, еще в середине ночи.
Пружина не расстроился подобному обстоятельству, приняв как данность. Они спасли друг друга и больше ничего не должны. Странная незнакомка, так и не представившаяся ему, решила расстаться не прощаясь.
Не страшно.
У него своя цель — добраться до порта и покинуть Варен как можно быстрее. Прежде, чем его снова найдут.
Утренняя тренировка впервые за долгое время не радовала Тэо. Он чувствовал легкую слабость и никак не мог сосредоточиться — внимание рассеивалось… А еще немела левая рука. Акробат хмурился, сжимал пальцы в кулак, но онемение прошло лишь к обеду, спрятавшись где-то в мизинце. Голова была тяжелой, кошмары, что преследовали целую неделю, и в эту ночь не дали нормально выспаться, вселяя необъяснимый страх перед синим пламенем, окружавшим его со всех сторон.
А все дело в статуэтке Арилы. Первая древность из многих найденных им, которая принесла беду.
Он знал о подобных артефактах, по слухам наделенных магией, слышал о них в старых сказках, где говорилось о крестьянах, находивших в земле предметы из далекого прошлого, что пробуждали зло. Но подобные сказки ничем не отличались от мифов о ездовых снежных львах асторэ или же легенд времен Битвы Теней. Через руки Тэо прошло довольно много безделушек эпохи Единого королевства, и это были просто старые вещи.
Фарфоровые черепки, медь, бронза, иногда серебро, редко золото, еще реже поделочный камень. Большинство находок стоили несколько ултов или же вообще были никому не нужны, но порой случалось так, что в руки канатоходца попадало нечто ценное для других людей.
В первый раз такое случилось с ним в девять лет. Цирк Квио остановился на берегу Лунного залива, там, где тот сужался, превращаясь в Змеиное ложе, тянущееся до самого Жемчужного моря. Место было пустынным — заброшенные развалины древнего города, едва угадывающиеся среди замшелых камней, ярко-голубых цветущих колючек и ослепительно-белой пыли под ногами. От всего города более-менее уцелело лишь несколько арок и десяток колонн, тянущихся в небо, точно деревья.
— Нес-Колонэс. Так это место называлось во времена Единого королевства, мальчик, — сказал ему Квио.
— Почему он разрушен?
— По той же причине, что и тысячи других городов, от которых не осталось даже памяти. Это сделал Скованный. Или Тион. Или шаутты.
Тэо стал допытываться, кто здесь жил и что делали эти люди, когда начался Катаклизм и смерчи срывали плоть с людских костей, но хозяин цирка только плечами пожал:
— Я слышал лишь название города, когда мы останавливались здесь десять лет назад. Удобное место, чтобы переждать полуденную жару. Давай-ка, принеси мне воды.
Тогда-то Тэо и нашел ее. В ручье, заканчивающем свой бег в лазоревом, но холодном в месяце Мантикоры море. Он увидел на дне, среди камешков, что-то темно-зеленое и извлек на свет небольшую, но тяжелую монету.
Она была квадратной, как и отверстие в ее центре. По краям раньше тянулись какие-то письмена, но сейчас от них остались едва ощутимые неровности. Находка ему понравилась, он сунул ее в карман, затем в сумку и забыл до тех пор, пока бродячий цирк не приехал в Аринию, где у них было запланировано шесть выступлений в военных гарнизонах приграничных областей.
Там находку увидел Лев, близкий друг Квио, учивший мальчишку жонглировать. Ходили слухи, что раньше Лев был богатым человеком, но по каким-то причинам оставил прошлую жизнь и ушел странствовать с цирком. Действительно, он довольно сильно отличался от остальной труппы. Никто из них не умел считать так быстро, никто не знал алхимию, не мог фехтовать и не говорил без акцента на всех языках герцогств.
Молодому акробату всегда нравился этот человек, человек с тихим голосом. Лев попросил монету, чтобы рассмотреть, а затем сообщил, что готов продать ее в Ринии и выдать мальчику три полновесные золотые марки.
Так Тэо узнал, что некоторые находки времен Единого королевства высоко ценились среди коллекционеров, торговцев древностями и ученых. С тех пор поиск древностей стал для него второй страстью после акробатики.
За те годы, что он путешествовал с цирком Квио, Лев научил мальчишку всему, что знал сам. Как найти нужное, как определить, что попало тебе в руки, сколько стоит, с кем можно иметь дело… Много внимания жонглер уделял истории, пичкая своего подопечного сказками, мифами и легендами, которые тот обожал. Поняв, что Тэо никак не дается чтение, Лев просто рассказывал ему их, пользуясь любой свободной минутой.
Так что Пружина знал, где стоит искать предметы из прошлого — в развалинах древних городов либо в сундуках старьевщиков или неприметных лавках. Хотя в последних двух местах такие вещи появлялись, только если продавцы не подозревали, каким сокровищем обладают.
С древними городами все обстояло еще более непросто. Бродячий образ жизни не позволял ему обосноваться на одном месте и махать лопатой от заката до рассвета. Да он и не хотел для себя этого. Раскопки были всего лишь дополнительным заработком, особенно в межсезонье.
Обычно ему не везло. Но Тэо не унывал. Шел по жизни, участвовал в представлениях и порой, не чаще двух-трех раз в год, к нему в руки попадало что-нибудь интересное. И из-за такой безделушки его кошелек становился на марку-две тяжелее.
Именно благодаря своему увлечению он познакомился с Хенрином. Фокусник занимался тем же самым, но куда более целенаправленно. Хенрин часто убеждал Тэо в том, что всю жизнь выступать в цирке не получится. Рано или поздно для каждого из них настанет тот момент, когда придется спрыгнуть с каната или вытащить разноцветные карты из рукава, прежде чем толпа увидит, как ты падаешь на камни или как твои неловкие от старости пальцы не могут показать примитивное чудо.
— Скоплю на лавку, буду продавать и покупать вещи из прошлого, — говаривал фокусник. — Главное, заработать репутацию в этом деле. А клиенты найдутся. Давай и ты со мной. Полноценное партнерство.
Тэо лишь улыбался и качал головой. Он слишком любил то, чем занимался, чтобы становиться торговцем…

Два дня Пружина шел лесными тропами, пустынными и одичавшими, продвигаясь на запад. Встреча с Зимом научила его осторожности. Он не хотел больше сталкиваться с охотниками за головами, здраво полагая, что второй раз поблизости не будет того, кто сможет его спасти.
Акробат старался двигаться параллельно тракту, насколько это было возможно долго, но затем вышел обратно на дорогу, понимая, что таким темпом доберется до Приграничного, лишь когда месяц Дракона подойдет к концу.
Ему повезло встретить купеческий караван и развлечь людей жонглированием шестью яблоками и одним камнем. Тэо усадили на свободное место в телеге и довезли до Уверо, маленького городка в дне пути от порта.
Здесь он и встретил свою старую знакомую.
Она появилась из-за повозок, груженных репой. Все такая же раздраженная, как и прежде. С глазами белыми от бешенства.
— Следишь за мной?! — прошипела та. — Неужели не понятны намеки, циркач?!
— Не злись, — миролюбиво ответил Тэо. — Тракт один. Я иду в Приграничный. Надо полагать, ты тоже.
Она мрачно уставилась на него:
— Держись от меня подальше. Для своего же блага.
— Раз ты так говоришь, — пожал он плечами.
— Именно так!
— Заметь, это ты меня нашла. Я тебя даже не видел.
— Вот и дальше не смотри. Я ухожу прямо сейчас.
— Как и я.
Она вновь разозлилась, и Тэо заметил, как напряглись ее ноги. Того и гляди прыгнет. Возможно, он нашел бы это забавным в другое время, если бы не видел, как быстро двигалась незнакомка, когда разбиралась с людьми Зима.
— Скованному будешь рассказывать, мальчик. Если я иду вперед, то ты ждешь до завтра.
Тэо покачал головой:
— Лучше наоборот. Я не хочу доставлять тебе неприятности, но и ждать не могу. Как ты помнишь, меня ищут не меньше, чем тебя. В этом мы с тобой удивительно похожи.
— Мы совершенно разные! — возразила та. — И нам точно не по пути. Ты спас мою задницу, спасибо тебе за это, малыш. Но на этом все. Слышишь?!
— Да я с первого раза понял. — Он нашел способ, как следует с ней разговаривать. Точно так же общались в зверинцах с раздраженными, готовыми вот-вот броситься на тебя тигрицами. Спокойно, уверенно, миролюбиво. И, разумеется, без страха. — Мне нужно в порт как можно быстрее. Хочешь — иди вперед. Я подожду несколько минут и отправлюсь следом. Такой вариант тебя устроит?
— Ладно, — после недолго раздумья согласилась Лавиани. — И чтобы меньше чем на сто шагов не приближался. И не надо со мной разговаривать! Мы не друзья.
Тэо хотел сказать, что вообще сомневается, есть ли у нее друзья, с таким недружелюбным отношением к миру, но лишь спросил:
— Имя-то твое я хотя бы могу узнать?
Вопрос ей не понравился:
— Я же сказала, мы не друзья. Тебе ни к чему меня окликать. Просто перебирай ногами, желательно подальше от меня, и помалкивай. Это понятно?
Тэо лишь еще раз улыбнулся и, чувствуя, как снова начинает неметь левая рука, кивнул. Он не собирался набиваться к ней в товарищи, если уж на то пошло.
— Все асторэ и их пропавшая магия! Как же он меня достал! — пробормотала Лавиани, на ходу закручивая купленную утром флягу.
Она быстро шла по тракту, петляющему среди дубовых рощ и то и дело пересекающему мелкие речушки с темной, ленивой водой. Было прохладно и приятно, людей по пути встречалось всего ничего, что ее только радовало. Можно наслаждаться последними днями на материке, прежде чем похоронить себя на островах, где ее давным-давно никто не ждет. Но спутник, несмотря на то что он шел далеко позади, раздражал неимоверно.
Лавиани не относила себя к тем, кто любит людей. Поэтому она всегда старалась держаться в стороне и не лезть к ним с распахнутыми объятиями. Сама часто вела себя довольно грубо, не подпуская к себе чужаков. Сойка не терпела насмешек и оскорблений, была вспыльчива и злопамятна. Она не самый идеальный человек в мире и признавала это.
Но то, что творилось с ней сейчас; когда рядом оказался Тэо, нельзя было описать словами.
Ее личность словно раздвоилась. Одна часть, ранее незнакомая ей, бешеная и неподвластная, обжигая жарким дыханием, настойчиво шептала в ухо, что циркача следует убить.
Прямо сейчас.
Как можно скорее.
Несмотря на все его показное дружелюбие и ту помощь, что он ей оказал. Этот назойливый шепот заставлял ее пальцы сжиматься в судороге, а руку тянуться к ножу.
Но вторая часть личности, та, что всегда была ею, холодная, расчетливая волчица, когда-то пожравшая маленькую, отчаянно смелую девочку, была сильнее.
Пока сильнее.
Она четко и прямо говорила Лавиани, что это неправильно. Нельзя убивать всех направо и налево. Без причины. Акробат спас ее, он не причинил зла, нет никаких поводов отвечать ударом на добро. Не стоит нападать, когда ты не разобрался в странных причинах своего состояния и тех болезненных желаниях, что возникают в голове. Сперва следует понять, а затем уже… а затем стоит просто уйти.
Лавиани так и поступила. Не спала, пока он не заснул, затем постояла над акробатом под яркими звездами, вглядываясь в его спокойное, молодое, открытое лицо, и ушла, точно шаутты, растворявшиеся в тенях. И как только оказалась на тракте, ее отпустило. Наваждение схлынуло, горячий камень, прижимавший к земле, свалился с плеч, и дышать сразу же стало легко и свободно. Мерзкий шепот заткнулся на середине фразы и больше не возвращался.
Какова же была ее злость, когда через пару дней в разношерстной торговой толпе она увидела знакомое лицо. В голове вспыхнуло пламя ненависти, и Лавиани едва ли не впервые в жизни потеряла над собой контроль. Ей оставалось лишь несколько шагов, чтобы ударить акробата ножом и покончить с этой историей, когда он улыбнулся.
Улыбка отрезвила ее. Заставила остановиться. На его счастье и во славу Шестерых, в которых она давно не верила.
Теперь Тэо шел за ней, довольно далеко, но она чувствовала его взгляд у себя промеж лопаток, и это ее злило не меньше, чем когда тот находился рядом. Сойка попыталась идти быстрее, но он не отставал. Наконец Лавиани не выдержала, остановилась на маленьком бревенчатом мосту без перил.
Солнце играло на воде бликами, точно на чешуйках плотвы, длинные водоросли, тенями угадывающиеся в реке, распускались и волновались, точно волосы уин, которых она когда-то видела.
Сперва ее желание убить циркача было оправданно. Она считала его человеком Борга. Затем списывала свое странное состояние на усталость и бессонницу. Однако теперь нет никаких причин, чтобы хвататься за нож. Но…
Очень хотелось.
Это было странно. И она боялась признаться даже себе, что, возможно, сходит с ума. Говорят, такое порой происходило с сойками. Таувины умели с этим справляться, у них была цель — защищать мир от асторэ, расплодившихся мэлгов и шауттов. Но то были рыцари света. А их жалкие последователи способны лишь служить, убивать и умирать.
Когда раздались приближающиеся шаги, она инстинктивно напрягла мышцы, готовая драться, и тут же заставила себя расслабиться. Повернулась к акробату, чуть удивившись, как бледно у него лицо.
— Иди вперед, — сказала ему Лавиани.
— Не пробовала быть с людьми любезнее? — Тэо говорил вежливо, но его светло-ореховые глаза были странными, с суженными зрачками, словно он совсем недавно жевал какой-то наркотик.
— В смысле? — Она наблюдала за его реакцией на свет, не слишком-то прислушиваясь к словам.
— Ну слова «пожалуйста» и «спасибо» есть даже в Соланке.
— Я не из Соланки.
— Но акцент у тебя как у южанки. К тому же фраза «не мог бы ты идти первым» звучит гораздо лучше, чем прямой приказ к исполнению.
— Ты тратишь наше время и даришь его тем, кто хочет добраться до тебя. Так что иди… вперед.
Акробат лишь хмыкнул и отправился в путь. Она провожала его взглядом, отстраненно отмечая, что чем дальше он отходит, тем слабее шепот в ее ушах. Наконец двинулась следом. Достаточно далеко, чтобы не чувствовать дискомфорта, но и не теряя его из виду.
За дубовыми рощами началась равнина с полями, на которых находилось множество стогов собранного сена.
Тэо шел быстрее, чем она, так что Лавиани пришлось чуть изменить привычный темп ходьбы. Как всегда машинально женщина переняла чужую походку. У акробата она была легкой, немного пружинистой и вполне удобной.
Услышав всадника, Лавиани неспешно сошла с дороги, поближе к скошенной траве, жалея, что ее метательные ножи остались в сумке, брошенной на постоялом дворе. По счастью, человек в сером плаще с оранжевыми полосами был гонцом, а не охотником за головами и проскакал мимо, не обратив внимания на путников. Когда пыль, поднятая лошадью, улеглась, они с Тэо посмотрели друг на друга и не сговариваясь продолжили путешествие.
Еще через час акробата внезапно повело в сторону, она еще успела удивиться, как у того заплелись ноги… когда он рухнул на бок, да так и остался валяться на земле.
— Это такая шутка из цирка? — Лавиани недоуменно вытаращилась на него.
Но расстояние было слишком большим, чтобы Тэо услышал ее голос. Он продолжал лежать в пыли, и женщина, негромко выругавшись, решительным шагом направилась к нему, быстро закипая от злости.
— Скованный! Я выбью из тебя эти глупости, мальчик! Клянусь морем, ветром и тысячью китов! — решительно произнесла Лавиани.
Она склонилась над ним, увидела белое точно мел лицо, пену, выступившую на губах, и вся ее злость пропала. Парень явно не собирался ее разыгрывать. Сойка оттянула веко, обратив внимание, что теперь зрачок закрыл почти всю радужку, оставив лишь тонкую золотистую каемку.
— Дела твои не то чтобы очень, мальчик.
Лавиани покачала головой и поспешила прочь. Однако шагов через тридцать остановилась, обернулась, глядя на потерявшего сознание человека.
— Забери тебя шаутт, рыба ты полосатая! — в сердцах выругалась она и вернулась.
Взяла его под мышки, отволокла с дороги, радуясь, что вокруг ни души. Он был тяжелым, но Лавиани за свою жизнь успела потаскать мужиков и потяжелее этого, так что справилась, хотя и не удержалась от ругательств. Положила канатоходца за стогом сена так, чтобы не было видно с тракта. Сейчас, когда парень был без сознания, вся ее необъяснимая ненависть испарилась.
— Что же с тобой такое?
Она еще раз проверила зрачки и их реакцию на свет, нащупала слабый и неровный пульс, послушала дыхание, наклонив ухо к губам. Пены уже не было, поэтому она понюхала их и удивленно хмыкнула. Запах был незнакомый. С особым пристрастием осмотрела ногти, их цвет и блеск, нажав на некоторые большим пальцем правой руки, и по ее хмурому лицу было видно, что ничего интересного она не узнала.
— Припадок. Но в чем причина? В мозге? — пробормотала сойка, положив сухие ладони на виски акробата, и сосредоточилась, чтобы ощутить «свет» в его голове.
То, что там жило, ей не понравилось. Среди ярких, золотистых искорок единственного, что осталось от ускользающего сознания человека, плавала густая серая муть. Точно меловая взвесь в воде. И через эту воду коралловой нитью протекало нечто. Оно было как вспышки факела, которым машут рядом с твоим лицом. Чувствуешь жар на коже, слепнут глаза, и возникает единственное желание — отшатнуться.
— Будь я проклята, если понимаю, что с тобой, — наконец сказала она, села рядом и задумалась.
Лавиани давно пора было уйти, у нее имелись куда более важные дела, чем возня с припадочным, но она продолжала перебирать варианты. Вспоминать все болезни и их симптомы. То, чему ее учили.
В третий раз проверила по кругу глаза, дыхание, пульс, ногти, ригидность.         Последняя была восковой, конечности оставались в том же положении, в какое их приводила женщина. Вновь «полезла» в голову, на этот раз сжав ее сильнее и стиснув зубы, чтобы не отшатываться от коралловых вспышек.
Следовало проверить, куда они ее приведут.
Она стала медленно спускаться вниз, дюйм за дюймом, от продолговатого мозга к позвоночному столбу, спрыгивая по каждому из позвонков шейного отдела, преодолевая нарастающую, противоестественную боль в собственной голове. Ей пришлось сдаться, когда сознание натолкнулось на целую сеть коралловых пауков в подлопаточной мышце, и не довести начатое до конца.
— Чтоб тебя, — буркнула она, вытирая рукавом неожиданно взмокшее лицо.
За свою жизнь Лавиани сталкивалась с разными болезнями, но такую видела впервые.
Она перевернула акробата на бок и задрала рубаху у него на спине, отмечая про себя хороший мышечный корсет. Когда обнажились лопатки, сойку точно ногой в живот ударили. Женщина взвыла и сама не заметила, как оказалась в двадцати шагах от него, с ножом в руке, желая бежать и бить одновременно. Вновь сработал инстинкт и годы тренировок.
Лавиани заставила себя подавить приступ паники, с силой воткнуть оружие в землю, оставить его и вернуться к Тэо.
Преодолевая отвращение, она остановилась в трех шагах от акробата, встала на колени, рассматривая спину человека, точно опасное насекомое из пустыни Карифа, которое в любой момент может наброситься на нее, вцепиться в лицо, отравить ядом.
На бледной коже циркача, на середине левой лопатки проступал рисунок. Посиневшие капилляры под кожей складывались в пока нечеткий, но уже угадываемый узор. Непосвященный сказал бы, что это маленькое солнце с шестью большими лучами, которые были начертаны не в виде прямых линий, а в виде полудуг, закручивающихся справа налево.
Водоворот.
Один из самых старых символов мира.
На спине акробата из бродячего цирка проступал знак той стороны.
Метка пустого.

Глава пятая
ОХОТНИКИ И ОЛЕНИ

Говорят, лет пятьсот назад в Дикоградье Рубежа существовала варварская забава. Преступника бросали в яму к плененному шаутту, на потеху зрителям. Все закончилось в один день, когда во время такого веселья в лагерь пришли другие демоны. Люди в первую минуту даже не поняли, что забава обернулась смертью. А когда поняли, стало уже слишком поздно.
Из записок неизвестного путешественника,
найденных в Каренской библиотеке

Вода в чаше была горячей. Почти обжигающей. Язев Эрбет опустил в нее морщинистые руки, прищурил воспаленные глаза, наслаждаясь той умиротворяющей волной, что накрыла его. Чистота была важна, он боготворил ее и старался, чтобы на его руках и под ногтями никогда не появлялась грязь.
Приглушенные крики Таледа Гора ничуть не мешали ему. Наконец Эрбет вытащил пальцы из порозовевшей воды, и предупредительный Невек, его верный молчаливый слуга, протянул господину полотенце, благоухающее лавандовой свежестью.
Хозяину Тавера было приятно касаться ткани, ощущать ее на своей коже и знать, что чистота снова с ним.
Он не глядя бросил использованное полотенце на темный в разводах пол, посмотрел на обоих своих сыновей.
Ринстер — худой и скуластый, с яркой рыжинкой в волосах, которая давно потерялась в седине его отца, откровенно скучал. Ему не нравилось здесь присутствовать, но он всегда слушался, и слово главы семьи было для него законом. Выше личных интересов, желаний и забот. Язев знал об этом и ценил терпение среднего отпрыска и его уважение к себе. Ринстер был его главной надеждой — ума в нем поболее, чем в Кельге и… и Иане, сохрани его душу Шестеро. Сможет держать город в кулаке, используя то, что оставит ему отец.
Кельг, огромный и краснолицый, с густой перепутанной шевелюрой и бородой, отдуваясь, пил уже третью кружку пива. Но все это время его маленькие свинячьи глазки продолжали следить за подвешенным к потолку человеком.
— Ну так на чем мы остановились? — спросил Язев.
— Он умолял его простить, — напомнил Ринстер и откинулся на стуле, неодобрительно покосившись на старшего брата, который оглушительно рыгнул, но тут же прикрыл рот здоровенной ладонью.
— Прости, отец.
Тот лишь в раздражении поджал губы. Все его внимание занимал обнаженный толстый человек, раскачивающийся на цепи, привязанный за руки. Господин Эрбет не скрывал своего презрения и отвращения.
Колыхающиеся складки жира, точно перед ним была какая-то медуза, слезы, текущие из глаз, и опустевший мочевой пузырь, из-за чего и без того грязный пол стал еще грязнее. Мерзкое, отталкивающее зрелище.
— Кельг. Повтори урок.
Тот был рад стараться. На вкус Язева, его сын был довольно жесток, порой перегибая палку, но его действия приносили пользу. Конечно, если их контролирует кто-то еще и умеет вовремя остановить «творческое рвение».
Великан поставил опустевшую пивную кружку, взял обоюдоострый топор, прислоненный к стене, с усмешкой зашел к антиквару за спину. Тот затрясся, замычал от ужаса, замотал головой и стал неспешно и величаво раскачиваться туда-сюда, словно маятник.
Кельг примерился, скалясь редкими зубами, и ткнул топорищем пленника в почку.
— Смотрите-ка! Визжит точно свинка! — заржал он и хотел ударить еще раз, но, заметив предостерегающий жест отца, остановился с явным сожалением. — Невек, еще пива!
Молчаливый слуга-даворец выполнил приказ и вновь встал за спиной своего господина, положив руку на меч.
— Итак. Подводим итог. — Язев шевельнул пальцем, и Ринстер, встав со своего места, вытащил кляп из слюнявого рта.
— Милорд! — задыхаясь, зачастила жертва. — Милорд! Я не виноват! Поверьте, милорд!
— Это не то, что я хотел услышать.
— Я сожалею! Сожалею! Пожалуйста!
Ринстер сунул кляп обратно и повторил:
— Он сожалеет, отец.
Кельг громко хрюкнул, явно находя это веселым:
— Вскроем свинку? От горла до паха!
Иллюстрируя свои слова, он поднес месяцеобразное лезвие топора к объемному животу торговца и сделал страшное лицо.
— Уймись, — остановил его Язев, видя, что подвешенная туша вот-вот потеряет сознание от страха. — Талед, ты не даешь мне говорить. Сейчас Ринстер снова вытащит из тебя кляп, но если ты снова будешь выть и умолять, не давая вставить мне и слова, то я рассержусь, и Невек вырежет тебе язык. Это понятно?
Слуга обнажил кинжал, сделал шаг вперед. Талед Гор, прекрасно знавший репутацию правой руки милорда, отчаянно кивнул, показывая, что ему все ясно.
На этот раз он молчал, глядя несчастными, заплаканными глазами.
Господин Эрбет тяжело вздохнул:
— Итак, ты сожалеешь. Это достойное поведение приличного человека. Ты осознал свою ошибку?
Ринстер ткнул толстяка пальцем, тот ойкнул и, поняв, что требуется ответить, пролепетал:
— Осознал, милорд.
— И в чем она?
— Я не должен был идти с этим к милорду Иану. Я должен был прийти к вам.
— И если в следующий раз к тебе обратится какой-нибудь циркач, какой-нибудь воришка или еще кто-то, пытающийся украсть у меня и в моем городе, пойдешь ли ты к Ринстеру?
— Нет, милорд.
— Быть может, станешь беспокоить Кельга?
Антиквар посмотрел на гиганта, мучившего его, с ужасом.
— Нет, милорд. Только к вам.
— Урок усвоен, — выдал свое заключение средний сын.
— Теперь мы можем его разделать? — оживился старший.
Язев мог бы сказать, какого шаутта тогда он терял время на обучение мертвеца, но промолчал. Протянул руку, и Невек вложил в нее кинжал, рукоятка которого уже была предупредительно обмотана лоскутом ткани, пропитанной ароматом лаванды.
Талед Гор полузадушенно пискнул:
— Я всего лишь хотел проявить верность вашей семье, милорд!
— Заткнись! — прошипел ему на ухо Ринстер. — Виси и слушай, если не желаешь отправиться на ту сторону.
— Верность… Ты проявил свою верность. Моему сыну. Но теперь он мертв. А ты жив. — Язев Эрбет стал медленно приближаться к нему. — Я нахожу это обстоятельство очень печальным, а ты прекрасно знаешь, что случается, когда я опечален.
Ему не нравился смрад, который исходил от этого человека. Кельг прав. Действительно свинья. Но он, как всегда, преодолел себя — и перерезал ремни, удерживающие запястья антиквара. Тот мешком плюхнулся на пол, рыдая от облегчения, пытаясь подползти и поцеловать ботинок.
Невек пресек эти поползновения, встав у него на пути.
— Ты жив только благодаря моей милости. Не забывай это, Талед. Второй раз я такой ошибки не прощу. И ты и вправду кончишь как свинья на бойне. Убирайся из моего подвала.
Не слушая захлебывающихся благодарностей, он направился прочь, сказав по пути Невеку:
— Верни этому слизняку одежду и вышвырни прочь.
Возле лестницы Ринстер подошел к отцу, подал ему руку, и тот оперся на нее, начав подъем на первый этаж. К началу каждой осени колени милорда Эрбета ныли и напоминали тому о преклонном возрасте. Он ненавидел свой недуг и принимал его как пытку, посланную ему Шестерыми непонятно за что.
— Стоило ли его отпускать? Надо было прикончить хряка! — прогудел Кельг с совершенно детской обидой. — Это было бы уроком для всех.
— Вот поэтому после моей смерти решать, что делать, будет Ринстер, а не ты! — жестко произнес Язев.
Он увидел, как окаменело лицо старшего сына от этого напоминания. Вздохнул. Подошел к великану, жестом приказал наклониться, взяв его голову обеими руками, притянул к себе и, забыв о грязи, поцеловал в лоб.
— Я люблю тебя. Ты мой первенец. Но что поделать, если тебе досталась вся сила и безрассудность, а Ринстеру… — Он не стал говорить «ум», хотя очень хотелось. — Ринстеру досталась осторожность и расчетливость. Ты — щит и топор нашего рода. Но если тебе дать волю, то ты порубишь всех, до кого дотянешься. Будешь править среди трупов, а мертвецы не могут платить деньги, служить и выполнять приказы.
— Я не собирался рубить всех. Только антиквара.
Язев терпеливо вздохнул и потрепал отпрыска по щеке, прежде чем отпустить:
— Когда ты убиваешь оленя в моем лесу, то кидаешь мертвую тушу в середину стада?
— Нет. Иначе они разбегутся и долго не появятся на этом месте.
— Вот так же с людьми. Талед не нищий и не тот безымянный прохожий на тракте, которого ты задавил лошадью семь месяцев назад. Антиквар богат, верен нам в силу своего умишки, и нет явных причин для его смерти.
— Иан мертв. Разве это не причина?
— У Иана ветер был в голове! — вспылил старик. — Он был дураком! Шауттом взятым дураком! Эти безудержные пьянки и шлюхи свели его в могилу!
Он перевел дух и сказал уже гораздо спокойнее:
— Но мальчик был моей кровью и плотью. Он мой сын, так же как и вы оба, а я не позволяю убивать моих детей безнаказанно.
Язев вошел в большой обеденный зал, сел за стол, накрытый ослепительно-белой скатертью, все еще хмурясь, хлопнул в ладоши. Появились тихие слуги, поставили перед ним чашу с горячей водой, и он вновь вымыл и вытер руки. Затем придирчиво осмотрел нож и фужер, выискивая на них грязь и разводы.
— Мне только фруктов. Ринстер ничего не будет. Кельгу пива. Несите сразу две кружки, чтобы не бегать у меня перед глазами сто раз.
Пока накрывали, хозяин Тавера сказал, обращаясь к силачу:
— Жестокость — это хорошо. Я не против нее. Но в свое время. И когда меня не станет, об этом времени предупредит тебя Ринстер. Самое глупое, что вы сможете сделать, — это переругаться из-за того, чья задница должна сидеть на моем стуле. Я обоим желаю добра, но друг без друга вас порвут на части. Или Марки, или Веонты. Или люди герцога. Потеряете все. Понимаешь, Кельг?
Старший сын хмуро кивнул:
— Ты же знаешь, отец, что я не против. Деньги Ринстер считает лучше меня.
— Вот и хорошо. Тебя должны бояться, но знать, что ты не станешь ломать им черепушки без веской причины. Люди — это воск. После того как вы мнете его, они должны стекать к вашим ногам и благодарить за ту боль, что вы им наносите. Ну, теперь я вас слушаю.
Братья переглянулись, и Ринстер неохотно произнес:
— Обрадовать тебя нечем. Акробата пока не поймали.
— А владелец цирка?
— Кельг был очень убедителен, так что я с чистой совестью могу сказать, что тот ничего не знает, отец. Этот Тэо сбежал из его цирка в ту ночь, когда погиб Иан. Подбивал остальных артистов на бунт, пытался украсть деньги.
Язев скривился:
— Вся эта артистическая мразь годна лишь для увеселения черни. Воры, убийцы и жулики. Я говорил тебе, Ринстер, нельзя было отпускать цирк. Они могли что-то знать!
Тот помолчал, затем нейтрально произнес:
— Ты вроде доверяешь моему мнению. Никто не знает, где акробат.
— По роже Кельга видно, что он бы поспорил с этим утверждением.
— Могу отправить людей вдогонку. Они вернут их.
Милорд Эрбет сунул в рот виноградину, прожевал:
— На кой Скованный мне толпа клоунов? Нам нужен один канатоходец.
— Ты действительно считаешь, что именно он убил Иана?
Язев под взглядом сыновей выпил воды, промокнул губы салфеткой:
— Нет. Я так не думаю. С Ианом был Лок. А его готовил Невек. К тому же один плясун на веревке, даже самый ловкий, не справится со всеми. Видели, во что превратились тела? Там был кто-то еще. Акробат, вне всякого сомнения, замешан. Но мне нужен не только он. Все, кто это сделал. Поэтому так важно привезти его ко мне живым. Увеличь награду за его голову.
Кельг недовольно поерзал на стуле, но перечить не стал, хотя по его виду было понятно, он и так считает цену порядком завышенной.
— Его уже может не быть в стране, а мир большой, отец.
— Угу. Но в нем полно людей, которые любят деньги. И пока мы трое живы, сотни тех, кто зарабатывает мечом, в лепешку расшибутся ради семидесяти марок золотом. Что, Давек?
Последний вопрос был обращен к невысокому крепышу при мече, который вошел в обеденный зал. Начальник охраны милорда поклонился:
— Ваша милость, у дверей человек. Говорит, что желает видеть вас. Это по поводу циркача.
— Он привез его? — Пальцы Язева впились в подлокотники кресла.
— Нет. Но говорит, у него есть сведения.
— Впусти его. Однако предупреди, что, если он собирается водить меня за нос, я спущу на него собак.
Давек помялся, и господин Эрбет, заметив это, в раздражении спросил:
— Ну?! В чем дело?!
— Мутный он какой-то, милорд, — неуверенно произнес тот.
Несколько секунд висела звенящая тишина, так как Давек был не из тех людей, кто тревожится понапрасну.
— Я жажду подробностей.
Было видно, что начальнику охраны неловко.
— Он на первый взгляд не выглядит подозрительным, милорд. Приехал один. Из оружия только кинжал. Вежлив и хорошо одет. Как видно, из благородных. Но что-то в нем не так. Что — не знаю. Это просто чувство.
— Он местный?
— Нет. Точно не человек Марков или Веонтов. Кажется, из Савьята.
— За золото можно подкупить хоть чернокожего из Ума, — промолвил Язев. — Давек, пусть твои ребята возьмут арбалеты, встанут на верхней галерее. А ты сам проводи его к нам.
Кельг взял топор, отошел от стола к окну, встал так, чтобы быть в шаге от двери. Средний сын остался на месте, посмотрел на отца:
— Думаешь, будут неприятности?
— Нет, — сказал Язев Эрбет. — Но только глупцы пренебрегают щитом в бою.
Двое стражников в платьях слуг вышли на верхнюю галерею, держа арбалеты так, чтобы их не было видно снизу.
Давек появился почти сразу же после стрелков. За ним следовал незнакомец. Язев, потягивая из фужера воду, внимательно следил за незнакомцем.
Гость был высок, худощав и смугл, словно представитель морского народа лавов, проводящих всю свою жизнь на кораблях. Но к презренным морским бродягам этот человек явно не относился. Не та походка, не то поведение, не тот взгляд. Да и лавы обычно малы ростом и широки в кости.
Глаза у гостя оказались ярко-голубыми, необычными для столь смуглой кожи. Черные брови, жесткая складка губ, прямой породистый нос. Волосы по традициям савьятцев были собраны в хвост, и в них вплетена белая узкая лента. На висках уже появилась седина, но милорд Эрбет затруднялся сказать, сколько человеку лет.
Могло быть и двадцать пять, и сорок.
Одно точно — он не проходимец с большой дороги и не наемник. По кольцам на пальцах, дорогой одежде и манере держаться сразу понятно, что перед ним благородный. Оставалось лишь подумать, что Давек зря развел панику.
Гость прошел мимо Кельга, который был выше его на полголовы, даже не посмотрев на силача и его оружие, остановился в десяти шагах от стола. Легко поклонился.
Поклон тоже говорил о многом. Он был вежливым, но отнюдь не заискивающим. Приветствие равному. Во всяком случае, пришедший считал господина Эрбета таковым.
— Милорд Эрбет. Спасибо, что уделили мне время. — Голос у него был чистый, с легким акцентом южанина. — Меня зовут Шрев. Позвольте выразить вам соболезнования в связи с трагической смертью вашего сына.
Язев кивнул, отмечая про себя, что мужчина назвал лишь свое имя. Вряд ли это была небрежность, благородные так не поступают, а следовательно, это не ровня.
— Ты сказал, что у тебя есть информация о циркаче, которого я разыскиваю.
Тот улыбнулся:
— Я представляю деловых людей с юга, милорд…
— Деловых людей? — перебил его влезший Кельг. — Торгашей, что ли?
Шрев ничуть не удивился, что его прервали, улыбнулся даже весело, отвечая великану:
— Торгашей? Именно так, милорд. Какое-то время назад один из наших работников обманул моих нанимателей. Сейчас я пытаюсь найти его и вернуть домой, пока дело не пострадало еще сильнее. К сожалению, я потерял следы мошенника в Варене. Последнее, что я знаю, — беглец встречался с акробатом, которого вы разыскиваете.
— У тебя точные сведения? — спросил Ринстер.
Еще один поклон:
— Вне всякого сомнения, милорд. Встреча случилась в маленьком городке, на постоялом дворе. Об этом мне рассказали охотники за головами, которых нанял ваш достопочтимый отец. К сожалению, артист обставил их и сбежал.
Язев Эрбет, который потерял интерес к человеку и чужим проблемам, все же не смог не заметить:
— И что же заставило наемников разговаривать с тобой? — В его тоне уже чувствовалось легкое пренебрежение. Он никогда не любил торговцев, их жадность и продажность.
— О, милорд. Возможно, обстоятельство, что я умею быть обходительным и располагаю людей к себе. Они были очень любезными. И теперь я подошел к цели моего визита. Охотники мало что смогли мне рассказать о циркаче, так досадившем вам, но, когда мы расставались, назвали ваше имя. И я был бы очень обязан вам, милорд, если бы вы смогли рассказать мне об этом человеке чуть больше того, что он акробат. Уверен, эти сведения помогут в моем деле, и я пойму, отчего мошенник, которого я ищу, связался с ним. В свою очередь, могу пообещать, что если я в своих исканиях встречу циркача, то тут же отправлю его вам, с моими бесконечными благодарностями и заверениями в дружбе.
Язев Эрбет скривился:
— Благодарность помощника купца — это верх моих мечтаний. Уверен, моя семья справится с поимкой преступника и без вашего содействия. У меня нет времени рассказывать о мерзавцах всем желающим. Но так как вы были вежливы, Давек проводит вас к выходу и поведает все, что знает.
Шрев лучезарно улыбнулся:
— Милорд, это крайне любезно с вашей стороны. У меня осталась единственная просьба, если позволите. — Он не обратил внимания, что взгляд у хозяина Тавера стал ледяным. Тот не терпел, когда всякие проходимцы сперва просили медный улт, а получая его, требовали уже золотую марку. — В городе ходят слухи, что ваш сын покупал у циркача какую-то древнюю реликвию. И что там произошло нечто странное. Кое-кто говорит, что даже темное.
Улыбка мужчины говорила, что в эту нелепую чушь он не верит ни секунды.
— Мои наниматели интересуются вещами прошлой эпохи. И хотели бы купить ее у вас.
Кельг, видя каменное лицо отца и безошибочно понимая, что это означает, в предвкушении пошевелился.
— Деньги? У меня и самого их достаточно. Если какой-то пузатый торгаш пряностей что-то хочет купить, пусть заглянет в лавку к конкуренту. Я не занимаюсь торговлей!
Шрева это не смутило.
— Поверьте, милорд. Цена вас полностью удовлетворит, и вы не пожалеете.
— Эта безделушка нужна мне, как шаутту свет. Но из-за нее погиб мой сын, поэтому она не продается. Давек, проводи его.
Человек, сохраняя улыбку на лице, произнес:
— Сожалею, милорд. Но мне приказано не уходить без этой вещи. Возможно, именно она заинтересовала нашего сбежавшего работника, поэтому он и свел дружбу с вашим акробатом. Поверьте, мне очень совестно, но я вынужден настаивать обдумать мое предложение.
На скулах Язева выступили красные пятна:
— Убирайся вон, пока я не натравил на тебя собак!
— Это довольно невежливо, милорд. — Тот и с места не сдвинулся и не обратил внимания, что Давек встал у него за спиной. — Разве гость не священен в вашем доме? Неужели какая-то безделушка положит конец нашей дружбе и сотрудничеству? Стоит ли она неприятностей?
— Дружбе? Сотрудничеству? Кем ты себя возомнил?! Давек, Невек, вышвырните эту падаль! И пересчитайте ему ребра, чтобы знал, с кем говорит!
Начальник охраны положил лапу на плечо наглеца, но Шрев, стремительно обернувшись, ткнул стражника двумя пальцами в левую часть живота, и тот рухнул как подкошенный.
На секунду все замерли, не веря в случившееся.
— Убить! — взревел Эрбет, вскакивая на ноги. — Убить мерзавца!
Оба арбалета выстрелили одновременно.
Вихрь сорвал Ринстера со стула и швырнул в Кельга, сбив их обоих с ног. Столовые приборы, ножи, скатерть, фрукты взлетели в воздух, а в следующую секунду оба стрелка рухнули с галереи вниз, разбив черепа и забрызгав кровью и мозгом светло-серые плиты.
Шрев, сбив пылинку с рукава дорогой бархатной куртки, спускался по лестнице вниз.
— Милорд, я не понимаю вас. Я проявил к вам вежливость и даже учтивость, несмотря на то что ваша физиономия была такой, словно вас третий день мучает запор. До самой последней секунды я предлагал все решить мирно. Мы все бы остались довольны. А что теперь? Посмотрите. Кровь, трупы, испорченная трапеза.
Больше он не улыбался.
Невек с обнаженным оружием бросился на врага, защищая господина. Взлетел и упал клинок, но Шрев встретил кромку лезвия кулаком, и меч разлетелся на десяток осколков, словно был изо льда, а не из стали. Спустя миг шея телохранителя хрустнула.
Кельг с ревом кинулся на убийцу со спины, и страшный топор грозно зашелестел, вспарывая воздух. Южанин, как видно находя забавной всю эту ситуацию, играл с нападавшим в смертельную игру. Казалось, что каждый раз страшное оружие должно было развалить человека на две половинки, но тот на долю секунды оказывался быстрее, кружась вокруг великана.
— Ты заплатишь! Ты! — ревел Кельг, брызжа слюной, вращая налитыми кровью глазами, пребывая в ярости.
— Я хотел заплатить! — смеясь ответил тот. — Но в твоем глупом папаше слишком много гонору.
— Ублюдок! Ты! Сдохни! Ты! — Каждый выкрик сопровождался очередным ударом.
Шрев перехватил топорище, опираясь на дальнюю ногу, сместил центр тяжести, опуская локти, заставляя Кельга провалиться вниз, тут же сделал шаг, закручивая великана вокруг себя, словно тот был пушинкой.
Не удержавшись на ногах, старший сын Язева начал падать.
Прямо на страшное выпуклое лезвие. Он рухнул на него всем своим немалым весом, всхлипнул, когда превосходная сталь вошла ему в грудь, рассекая ребра, сердце и легкие.
Эрбет хотел швырнуть кинжал, но опустил руку, когда гость поднял с пола оглушенного Ринстера, вцепившись длинными пальцами тому в горло.
— Милорд, вы уже потеряли двоих сыновей, — сказал южанин. — Стоит ли доводить счет до трех? Где предмет, который я ищу?
— В соседней комнате. Статуэтка. В ящике, — выдавил тот, не сводя со своего отпрыска пустого взгляда. — Зачем тебе она? Она чего-то стоит?
— Не знаю, — пожал плечами тот. — Мне просто стало любопытно.
— Просто любопытно? — прошептал старик, глядя на трупы.
— Ну да. Это мой порок, — ответил Шрев и сжал пальцы, слыша, как под ними хрустит кадык, а затем и позвонки.
И тогда Язев Эрбет, хозяин города Тавер, закричал.
Шрев склонился над парализованным начальником охраны, улыбнулся ему, словно родственнику, которого давно не видел.
— Рад, что ты меня дождался, друг. Твой покойный хозяин обещал мне, что ты расскажешь об акробате.
Разговор не занял много времени. Шрев завершил его, сломав человеку носовую кость, вогнав ее осколок глубоко в мозг. Вышел он из дома беспрепятственно. Слуги попрятались, на воротах никого не было.
Держа сверток под мышкой, он шел по наполненной народом улице, улыбаясь прохожим, подмигивая красивым девицам и с почтением уступая дорогу пожилым дамам. На перекрестке возле храма Шестерых рядом с ним появились двое, приноравливаясь к походке, пошли следом.
Он знал их обоих уже очень давно. Уроженец Фихшейза — толстяк с медовыми волосами, зелеными глазами и вечной полулыбкой на больших пухлых губах, и черноволосая, стройная как лань жительница Пубира.
— Что-нибудь узнали, учитель? — спросила она.
— Ничего из того, что бы мы не знали, Клеро. Он никто. Просто мимолетная встреча, как я полагаю. Не отвлекайтесь на него больше. Продолжайте поиски.
— А вы? — Толстяк проводил взглядом капитана городской стражи, проехавшего мимо них на прекрасной лошади.
— Появились дела в Карене. Держите меня в курсе, контролируйте ловчие группы.
— Неужели она планирует спрятаться в Варене?
— Хороший вопрос, Квинт. На Лавиани это не похоже. Надеюсь, скоро ты сам на него ответишь. Загоните ее в угол. А когда это случится — убейте. Меня ждать совершенно необязательно.
— Вы можете на нас рассчитывать, учитель, — сказала Клеро.
В следующую секунду они растворились в толпе. А Шрев улыбнулся очередной проходящей девушке.
День выдался просто чудесным.

Глава шестая
МОРЕ МЕРТВЕЦОВ

Стихии после Катаклизма капризны и коварны. Я родился в прошлую эпоху и доживаю отпущенные мне Шестерыми часы в нынешнюю. Среди темных времен, мрачных теней и синих огней, что часто озаряют улицы моего города ненастными ночами. И больше всего я боюсь не мертвых, а моря. Я помню его совсем другим, но теперь оно изменилось. Превратилось в чудовище.
Тенек Стерча, второй герцог нового Летоса.
Арант. 80 год Эпохи Забвения.

— Что я делаю? Скованный, что я делаю? — произнесла Лавиани себе под нос, вспомнив Тэо, и проходящая мимо рыжая блохастая сука приподняла уши и вежливо махнула хвостом.
Темнело. Все спешили по домам или же в открывающиеся к ночи портовые кабаки.
Пограничный оказался настоящей дырой. Старые каменные дома, северные стены которых захватил лишайник, грязь, вперемешку с навозом лежавшая на дорогах. Городок расползся по долине среди низких обветренных сопок и был таким же унылым, как завтрак каторжника. Делать здесь было ровным счетом нечего, если ты, конечно, не планировал совершить какую-нибудь глупость, вроде путешествия на острова.
От порта осталось одно лишь название. Гнилая пристань с несколькими древними тазами, которые здесь отчего-то считались кораблями, да десятком плоскодонных парусных рыбацких лодок.
Из Пограничного раз в неделю уходили каботажные суда на юг, в Дарию. Вторая морская дорога вела в герцогство Летос, куда по понятным причинам обычно редко кто отправлялся. Лавиани их вполне понимала. Мало удовольствия находиться там, где тебе в шею в любой миг может вцепиться заблудившийся.
Будь ее воля, сойка обошла бы это безнадежное место кружным путем и забыла о нем навсегда, но так сложилось, что пройти мимо она не могла.
Когда сумерки загустели, Лавиани не спеша отправилась к пристани. Здесь пахло морем — горько и неприятно, до рези в горле. А еще тухлыми устрицами, сухими водорослями и дегтем. На редких кораблях зажглись огни — одинокие фонари на корме. Света от них было как воды из пересохшего колодца.
Возле складов, где торговцы хранили шерсть, привезенную из Летоса, прохаживался сторож, вооруженный дубинкой. Она его даже не заинтересовала — женщина не выглядела опасной, к тому же была немолодой, а значит, смотреть на нее не имело никакого смысла.
Торговый корабль с пузатыми боками застыл у первого причала. Лавиани прочитала его название «Водяной клоп», поняла, что это именно тот, о котором она слышала. Единственное корыто, плывущее в нужном ей направлении.
Поднялась на палубу, огляделась и никого не увидела. Крикнула. Через минуту из трюма появился немолодой остроносый мужчина в рыбацком парусиновом плаще и широкополой грязной шляпе.
— Тебе чего?
— Хочу поговорить с капитаном. Нужно в Летос.
— Ищи его в «Треске». — Моряк повернулся, показывая, что разговор закончен, начал тяжело спускаться вниз по трапу.
Лавиани тоже не стала задерживаться. «Треска» находилась в двух шагах, сразу за складом, мимо которого она только что проходила. Это был покосившийся кабак, провонявший дешевым темным элем и вересковым дымом из натопленного очага. Было немноголюдно и уже довольно пьяно. Один перепивший валялся на пороге, и ей пришлось перешагнуть через него.
— Ищу хозяина «Водяного клопа», — сказала она у стойки, и ей указали на ближайший стол.
Капитан корабля ничем не отличался от своего матроса. Такой же немолодой, седовласый, в просоленной и не слишком чистой одежде моряка. Лицо у него было красным от выпитого, но сидел он прямо, точно проглотил палку.
— Хочу убраться из этого паршивого местечка.
Он глянул на нее серыми, чуть мутноватыми глазами:
— Не ты одна. Но я плыву в куда худшую дыру, чем эта. Попытай счастья с кем-нибудь другим, подруга.
— Я знаю, куда ты держишь путь. Слышала от парней, разгружавших подводу. В Нимад, за последними вьюками шерсти перед началом штормов. И мне туда же.
Капитан не удивился. Он вообще, кажется, не имел такой привычки — удивляться.
— Стало быть, в шауттами проклятый Летос. Ты одна?
— Нас двое. Я и мой сын.
— Иду пустым, и в трюме место есть. Я не против. За две рен-марки захвачу вас с собой и накормлю тем же, что ем сам. Завтра с первыми лучами ухожу.
Лавиани согласно кивнула, встала, решив напоследок предупредить:
— Мой сын болен.
— Зараза? — Голос капитана звучал все так же равнодушно. — Тогда к Скованному вас. Не возьму.
— Нет заразы. Избили его два дня назад какие-то ублюдки. С тех пор без сознания.
— А в Летос его зачем тащишь?
— К родственникам.
Он поразмыслил и не нашел причины упираться.
— Шестеро с тобой, женщина. Утром жду.
Она оставила его в покое, вышла на свежий воздух, едва не столкнувшись с двумя высоченными бугаями при коротких мечах и в кирасах. Когда они вошли внутрь, то приоткрыла дверь, чтобы понаблюдать.
— Мы ищем парня. Молодой, высокий, черноволосый, — громко сказал один из них. — Внешне похож на алагорца. Ловкий. Жонглер и акробат. Кто-нибудь видел такого?
Тишина была ему ответом.
— Золотую марку тому, кто покажет, где он.
— Очень бы хотелось заработать хорошие деньги, ребята, — услышала Лавиани голос капитана. — Но такого человека никто из нас не видел.
— Уверен, папаша?
— Жонглируй у меня кто-нибудь перед носом шариками, я бы запомнил. И мой карман стал бы на марку счастливее.
Кто-то негромко рассмеялся. Кто-то ругнулся. Лавиани не стала дослушивать, пошла прочь по темной улице, стараясь держаться поближе к домам. Тэо ищут и конечно же проверят все постоялые дворы. Остается лишь порадоваться, что она выбрала для ночевки старый сарай для хранения еще более старых лодок.
Он стоял на морском берегу, на самой окраине города, и сойка добиралась до него в полной темноте. Не доходя, спряталась за камнями, прислушиваясь, не раздастся ли шорох гальки. Но все было тихо, и Лавиани вздохнула:
— Рыба полосатая. Втягиваешь себя в ненужные неприятности. И ради кого?
Она могла уплыть два дня назад, если бы не возилась с акробатом. И теперь понимала, что «Водяной клоп» ее последний шанс. Возможно, до середины весны будущего года других кораблей, отправляющихся к Летосу, она не найдет.
Отогнув слабую доску, женщина пробралась в запертый сарай, с помощью огнива зажгла подготовленную масляную лампаду, горевшую тускло и слабо. Из мрака выступил кусочек покатого лодочного борта, выкрашенного облупившейся голубой краской.
Тэо так и не пришел в себя. Лежал в той же позе, как она его оставила, но в отличие от прошлых дней дышал глубоко и ровно.
— Ну хоть что-то, — прошептала она, поворачивая парня на бок.
Знак водоворота никуда не пропал и выглядел так же зловеще, как и прежде. Лавиани очень хотелось вырезать его вместе с куском кожи, но она знала, что это ничего не изменит. Тот появится вновь. Акробат останется меченым, проклятым тьмой, пустым, одним из тех, о ком шепотом рассказывали в недобрых легендах.
Она слышала много разной ерунды насчет подобных людей, но уверена была лишь в одном: с такой меткой редко живут долго. Тех, кто превращается в пустых, убивают люди. Потому что, если не сделать этого, из мрака той стороны родится чудовище, остановить которое будет непросто.
Лавиани всегда считала, что обладает разумом и логикой. И они подсказывали ей, что следует проявить милосердие. Убить его. Спасти от страшного будущего. И спасти не только циркача, но и тех, кто окажется рядом с ним.
Но сойка редко бывала милосердной. И полагала, что раз уж она взялась ему помогать, то прикончить еще успеет. На самом деле ей было страшно жаль потраченного на канатоходца времени и той серьезной работы, что она проделала, спасая его жизнь.
В щели между досками торчал немного завядший пучок разнотравья. Она собрала его еще в тот вечер, когда циркач упал на дороге. Бытовало мнение, что сойки заточены лишь под то, чтобы причинять боль и нести смерть, но это было совсем не так. Некоторых из них, детей со способностями, учили не только отправлять врагов Ночного Клана в небытие, но и лечить. Чувствовать человеческое тело, знать его в совершенстве, понимать работу органов и мышц. То, чем были сильны таувины, передалось тем, кто пришел на их место.
Все, что касалось убийства и лечения, являлось для Лавиани творчеством. Она любила импровизировать и никогда не гнушалась экспериментами. Сойка знала, как можно нейтрализовать эффект некоторых артефактов, оставшихся со времен Единого королевства. Осколков магии, которая практически ушла в небытие и которой частенько владели сильные мира сего, защищая себя от таких, как она.
Поэтому Лавиани решила использовать ту же схему лечения, добавив в нее некоторое количество корешков и стебельков, рассудив, что хуже не будет.
Смесь, к ее глубокому сожалению, была неполной. Некоторые из трав, требуемых для рецепта, росли лишь на теплом юге. Здесь, на севере, приходилось довольствоваться аналогами, которые были куда более смолисты, горьки и малоэффективны, чем ей бы хотелось.
— Пища овец годится и людям, — сказала она акробату. — Ну, во всяком случае, я очень на это рассчитываю.
Отвар уже был готов, и оставалось, как и в прошлые дни, влить его в больного. Делала она это довольно просто разжимала ему зубы своим ножом да следила, чтобы тот не захлебнулся.
Сойка не спала всю ночь. Не нуждалась в этом. И думала о Борге и том, в какое дерьмо угодила, услышав его разговор со Шревом. Теперь они оба желают ее смерти, считая, что она не забудет и не простит.
Это было так. Но сейчас ей хотелось всего лишь покоя и быть как можно дальше от той жизни, которую она вела все эти годы. Устала.
Она понимала, что запрет себя в Летосе. Но для нее это единственный шанс выжить.
За ночь Лавиани еще четырежды проверяла состояние акробата и, даже думая о своем, слушала его дыхание. Теперь сойка хотя бы немного понимала, почему он вызывает в ней такую бурю эмоций. Знак на лопатке. Будь она таувином — схватилась бы за меч, потому что они охотились на пустых ровно так же, как на асторэ, шауттов, мэлгов и некромантов. Говорят, таувины могли ощущать их присутствие, и сойке передались призраки тех способностей — они жили в ней на уровне инстинктов. Печать ее дара.
Лавиани была рада тому, что логически объяснила себе собственное странное поведение. Это поможет ей сдерживаться и не сорваться.
Ну… во всяком случае, она очень на это надеялась.
Когда пришло время, женщина, ругаясь сквозь зубы, в первую очередь на себя, перетащила Тэо в тачку, которую украла еще прошлым утром. Выбила хлипкую дверь и повезла свою ношу к пристани.

Он шел среди бархатного ничто, в глубине которого порой вспыхивали синие молнии, и не слышал даже звука собственного дыхания. Внезапно поднявшийся ветер коварно ударил ему в спину, обвивая запястье, что есть сил рванул за левую руку и швырнул вниз. Тьма вдруг расступилась, появилась брусчатка, встретившая его хрустом ломающихся костей. Он лежал на ней, ощущая, как расползается под ним пахнущее железом липкое озеро, как легкие наполняются пенящейся кровью из-за пробивших их ребер.
Боли, как всегда, не было. Акробат пытался сказать зевакам, что все в порядке, сейчас он поднимется и продолжит, но не смог. Забыл слова. А зрители смотрели на него с улыбками, им нравилось, как жизнь медленно покидает его, как немеют пальцы, как сердце заполняет пустота.
И у всех у них были лица Хенрина. Безучастные. Жестокие. И мертвые.
Тэо резко распахнул глаза, просыпаясь, и несколько минут лежал, слушая, как панически стучит сердце. Глухо и быстро. Точно у пойманной в силки пташки. Словно чужое. Не его.
Акробат провел языком по сухим, потрескавшимся губам, нахмурился, пытаясь понять, где он и что, собственно говоря, произошло. Последнее оставшееся в его памяти — проскакавший мимо всадник, дорога, боль в спине, отдающая в левую руку, и закружившееся небо.
Сейчас перед его глазами был низкий потолок из потемневшего дерева. Вокруг все тихо скрипело и стонало, незажженный фонарь раскачивался из стороны в сторону, так что нетрудно было догадаться, что он находится на корабле.
Оставалось лишь выяснить, каким образом он сюда попал. Часть трюма, приспособленная для жилья, хоть и пустая, но тесная, пропахшая застарелым потом и овчиной. Он отметил, что голова кружится, и постоял несколько минут, привыкая. Потянулся, чувствуя, как окаменели мышцы, потеряли свою эластичность из-за вынужденного покоя.
— Сколько же я проспал? — пробормотал канатоходец. По ощущению выходило, что не один день.
По узкому, скрипучему трапу Тэо выбрался на палубу, щурясь после полумрака. И задохнулся от холодного свежего ветра, прыгнувшего ему прямо в лицо. Было пасмурно, и низкие облака казались свинцовыми, вот-вот готовыми упасть в волнующееся море.
Корабль был совсем небольшим и старым. Одна мачта с широким, серым и уже порядком обтрепанным парусом. С ним управлялись двое пожилых матросов, споро и ловко, а еще один, жующий табак, стоял на корме, удерживая под мышкой румпель.
— Очнулся, ты ж гляди, — сказал ему ближайший моряк без намека на улыбку, но не зло. — Силен ты спать, парень. Три дня провалялся в трюме, точно дохлая скумбрия. Крепко тебя побили.
— Побили? — недоумевающе нахмурился Тэо.
— Я же говорю — крепко приложили, раз не помнишь. Иди, мать порадуй.
Акробат посмотрел на носовую часть палубы, немного удивившись старой знакомой. Женщина, ничуть не боясь холодного ветра, сидела на маленькой бочке и смотрела на далекий, едва видимый в дымке, темный скалистый берег.
— Мать? — Он остановился рядом с ней.
Холодные голубые глаза цепко впились в него. Несколько мгновений внимательно изучали. Затем сойка выплюнула в воду камушек, который до этого держала во рту.
— А что? Ты вполне мог бы быть моим сыном. Наше родство показалось мне лучшим способом протащить тебя на это корыто. Меньше вопросов, меньше внимания. Ты чем-то недоволен, сынок?
Тот хмыкнул:
— Тебя я ожидал увидеть в последнюю очередь.
— Спасибо за откровенность, мальчик.
— В том смысле, что вроде мы не поладили. Что произошло? И как, в конце концов, тебя зовут?
Она достала из сумки линялый голубой шарф из толстой шерсти, обмотала им шею и, что-то решив для себя, ответила, всем видом показывая, что делает ему немыслимое одолжение:
— Лавиани. Но лучше, чтобы ты называл меня матерью, пока мы не сойдем на берег и не разбежимся в разные стороны. А до произошедшего… С тобой случилась неприятность.
Он вздохнул, сел рядом и увидел, что та чуть отодвинулась от него, недовольно поджав губы. Тэо решил, что его общество ей неприятно, но на этот раз не считал нужным быть вежливым, пока не добьется ответов.
— Звучит весьма неопределенно. Могу ли я услышать подробности?
— Ну, если подробнее, ты грохнулся на той дороге. У тебя случился припадок. Представь себе, мне пришлось с тобой повозиться. Хотя я уже жалею, что не оставила тебя там.
Акробат нахмурился еще сильнее и только теперь почувствовал, что в его животе образовалась огромная дыра, в которую кто-то попеременно тыкал острыми кинжалами.
— Страшно хочется есть.
— В трюме, рядом с твоей лежанкой наши припасы. Ешь аккуратно.
Он нашел флягу с водой и несколько копченых сардин, затем вернулся к Лавиани.
— Обязательно жрать здесь? — возмутилась та.
— Сэкономим нам обоим время. Я ем, ты рассказываешь.
Жевал Пружина медленно и тщательно, часто запивая водой, но все равно ощущал, что пища, словно острые булыжники, скатывается по его пищеводу в желудок. Его спутница проигнорировала предложение говорить и следила за акробатом с пристальным любопытством. Тэо, привыкший находиться на глазах у публики, на этот раз чувствовал себя не в своей тарелке.
— Я никогда не болел… подобным образом. Ты говоришь, припадок?
Лавиани пожала плечами:
— Неудивительно. Хотя я не назвала бы это болезнью. У тебя знак той стороны на левой лопатке.
Она произнесла это столь просто и буднично, что он не сразу понял смысл слов. Перестал жевать и на всякий случай переспросил:
— Что?
— Знак той стороны, — по слогам произнесла женщина, видя, как недоверчиво хмурятся его брови.
— Водоворот?
— Угу. — Лавиани отвернулась и вновь начала смотреть на далекий, медленно плывущий мимо них берег.
Тэо, обдумав эту информацию, не удовлетворился услышанным:
— Ты шутишь?
Сойка ткнула пальцем на свое суровое лицо:
— По мне заметно, что я зарабатываю на жизнь тем, что разыгрываю других людей?
Вопрос был риторический. С таким же выражением она могла бы сказать «доброе утро, кстати говоря, сегодня вы умрете». Так что акробат, все еще испытывающий недоверие, веско произнес:
— Я люблю сказки…
— Тогда чем ты быстрее поймешь, что это не сказки, а реальность, тем будет лучше! — жестко отрезала Лавиани. — Я бы дала тебе зеркальце, будь оно на этой посудине. Но его нет. И хорошо. Если моряки увидят метку, тебе привяжут к ногам якорь и сбросят к уинам. И что-то я не чувствую в себе особого желания спасать тебя в третий раз.
— Но… как? Откуда?
— Это ты мне скажи, мальчик. Я прямо извелась от любопытства.
Он на мгновение прикрыл глаза, вспоминая события после гибели Хенрина и боль в спине, которую сперва принимал за комариные укусы:
— Ладно. Знак той стороны. Чем мне это грозит?
— О как! — Он смог ее удивить. — Резко прыгнул, парень. От недоверия сразу к оценке последствий. А где же страх? Страдания? Вопли о том, за что Шестеро тебе послали эту участь?
— Я не из пугливых. Предпочитаю сразу перейти к решению проблемы.
Она хмыкнула:
— А ты забавный, циркач. Конечно, не настолько, чтобы я долго терпела твое присутствие, но все же… Чем тебе это грозит, я понятия не имею. Я всего лишь вытащила тебя с того света с помощью разных травок. Но они не избавят тебя от печати. Та, кстати, пустила отростки.
— Отростки? — не понял он.
— Разрастание капиллярной ткани. — Ее не смутило, что он не понял слова. — Я так думаю. Хотя это не слишком похоже на сосуды. Больше на татуировку. Иногда такую штуку называют знаком асторэ. И вот от него начал ползти отросток в сторону твоего левого плеча. Во всяком случае, так было вчера. Насколько он продвинулся за сегодня, не знаю. Слышал о пустых? На юге их еще называют леворукими.
— Слышал, — мрачно отозвался Тэо. — Та сторона захватывает людей, превращает их в чудовищ, съедает изнутри, уничтожая память и личность. Делая пустыми. В Соланке говорят, что они притягивают тьму через левую длань.
— Ага. Поэтому таувины сразу рубили руку таким, как ты. А лучше тут же и голову. Дохлый урод — меньше забот.
— Вот спасибо.
Сойка посмотрела на него с осуждением:
— Ты желал бы, чтобы я тебе сочувствовала и говорила, что все отлично? Ну хочешь, могу попробовать всплакнуть у тебя на плече и посетовать на несправедливость жизни. Я в этом специалист. Только, боюсь, это вряд ли кому-нибудь из нас поможет.
— Не надо мочить слезами мою рубашку. Она и без того грязная. Мне повезло, что ты не таувин.
Пружина не понял, отчего она рассмеялась. На этот раз искренне и весело.
— На самом деле сперва я подумывала отрезать тебе руку. Что ты на меня так смотришь? Думаешь, я испытывала удовольствие от соседства с пустым?
— Я не пустой.
— Пока не пустой. Это очень важное уточнение, мальчик. Ну так вот. Была у меня мыслишка оттяпать твою клешню по плечевому суставу. Но потом я представила, как ты приходишь в себя и начинаешь орать… В общем, отложила нож. Не терплю, когда рядом кто-нибудь орет. Голова после болит целый день.
— Да восславится твоя больная голова на веки вечные, — пробормотал Тэо, представляя ужасную жизнь, в которой у него отсутствует часть тела. — Хорошо. Вернемся чуть назад. До твоих терзаний, стоит ли меня резать или лучше все оставить на милость Шестерых. Тебе удалось меня спасти.
— Ну да. Я это иногда практикую, лечение страждущих и убогих, — скромно призналась та. — Ты вроде собирался отправиться на ту сторону. Но я пока задержала тебя в нашем мире. На какое-то время.
— Спасибо, — теперь искренне произнес он.
— Не за что меня благодарить! — Она не выглядела довольной. — Это всего лишь дурное любопытство. Пустых не появлялось лет четыреста. Мне просто интересно, к чему это приведет. Как будет проходить процесс. И как это скажется на твоем организме.
Тэо вздохнул:
— Ты точно не ученая из Каренского университета?
— Я-то? Очень даже может быть.
— Если ты поставила меня на ноги, то можешь и вылечить.
Лавиани в раздражении закатила глаза:
— Мальчик, послушай меня внимательно. Я вроде говорю с тобой на одном языке. И вроде несколько минут уже как сказала, что ты на половине пути к тому, чтобы стать пустым. Пустых не лечат. Их убивают. Убить такого, как ты, я худо-бедно смогу. Но вылечить… Не знаю способа избавить человека от знака той стороны. Старуха, которую ты видишь, всего лишь поколдовала над обычными травами, которые заставили твой мозг проснуться. И на этом все.
— И что будет дальше?
— Рыба полосатая! — вспылила сойка. — Станешь пустым, если не сдохнешь раньше! А вообще, это ты у нас любишь сказки. Вот и расскажи.
Он почесал щеку, с удивлением отмечая, что та уже заросла щетиной.
— Ничего хорошего. Иначе бы таувины не убивали людей с метками.
— Встреча с рыцарем света тебе не грозит. Их давно нет.
— Мне что-то не легче.
— Сочувствую. — В ее холодном Голосе сочувствия не было и на медную монетку.
— Пока во мне нет никакой тьмы.
— Интересно, как ты это понял? Знак асторэ…
— Последние асторэ погибли после Катаклизма.
Лавиани посмотрела на него с насмешкой:
— Это мы так считаем. Быть может, они всегда с нами, ходят рядом, а мы просто об этом не знаем. Как их от людей-то отличить? — Она вздохнула. — Ладно. Давай серьезно. С тобой все относительно хорошо. Ты пока на ногах. Но я не знаю, как долго это продлится. Не будем полагаться на легенды, где из человека лезут потусторонние чудовища, а сам он больше похож на призрака. Вряд ли ты перевоплотишься в жабоголового великана и сожрешь деревню, или что там еще говорят о пустых? Все гораздо прозаичнее. Думаю, в один из дней ты всего лишь упадешь и умрешь. Просто и обыденно. Как тысячи других людей на земле.
— Не собирался я в могилу так скоро.
— У меня есть предположение, кто смог бы тебе помочь. Раньше с такими вещами легко справлялись эйвы.
Тэо негромко рассмеялся:
— Еще одна сказка. Эйвов никто не видел со времен начала Войны Гнева. Они ушли в свои леса и с тех пор не показывались людям на глаза. Многие считают, что эйвы умерли, когда Тион, последний великий волшебник, отказался от своего дара, чтобы не дать темной стороне захватить его. С последним волшебником исчезла и последняя часть светлой магии асторэ. А эйвы жили ею. Ты предлагаешь мне поехать к границам Лоскутного королевства и начать бродить по Туманному лесу в надежде найти миф?
— Печать той стороны тоже считают выдумкой. И вместе с тем она прекрасно чувствует себя у тебя на спине.
— Железный аргумент, — не стал спорить он. — Но и до Лоскутного королевства и до Нейкской марки, где еще растут леса эйвов, два месяца пути. Возможно, я просто не успею туда доехать. Не говоря уже о том, чтобы найти того, кого не могли найти сотни других за тысячу лет.
Лавиани согласно кивнула:
— Значит, мы думаем одинаково. Время уж точно не твое богатство. Поэтому твой единственный шанс — попытать счастья у указывающих путь.
— Некроманты? — нахмурился тот.
Лавиани тут же окрысилась:
— Ты одной ногой на той стороне, но чего-то выбираешь?! Совсем придурок?! У них есть дар спасать живых от мертвых! И сейчас нет ничего общего с теми, кто когда-то воевал против Единого королевства на стороне шауттов и мэлгов. Я родилась на Летосе и знаю, о чем говорю. Указывающие — единственные стоящие между живыми и ночью, наполненной синими огнями. Больше не к кому обратиться. Они — те, кто обладает жалкой частичкой магии прошлого.
— Я слышал о придворных волшебниках герцогов.
— Шарлатаны! — скривилась сойка, вспомнив придурка, который как-то попытался ее остановить. — Жалкие фокусники, вот каково их настоящие занятие, мальчик. Их держат при дворе, как комнатных собачек. Дань моде, ничего более. Они так же «всеведущи» в магии, как гадалки, что работают в ваших цирках. И тебя к этим ловкачам даже на порог не пустят. Они заняты тем, что прописывают слабительное благородным господам. А указывающие рядом, они общаются с тем, что не подвластно обычным людям вроде нас с тобой. Потомки некромантов вполне могут знать ответы на вопросы и если не помочь, то хотя бы дать тебе полезный совет.
Это предложение Тэо не нравилось совершенно. Он разное слышал о людях, сражающихся с заблудившимися. В основном темные истории. На материке их не любили и считали, что если общаться с ними, то обязательно случится что-нибудь плохое.
Лавиани правильно расценила его сомнения:
— Уже особо нечего опасаться, мальчик. Хуже, чем то, что с тобой случилось, еще придумать надо суметь.
— И все же — нет.
На ее лице появилось раздражение.
— Как знаешь. Хочешь сдохнуть — ничего не имею против. Я по твоей смерти точно плакать не буду.
— Приплывем в Дарию, доберусь до Карена и что-нибудь придумаю.
— Кто сказал, что мы плывем в Дарию? — Ее невинный вопрос поставил его в тупик.
— До Давора довольно далеко на такой лодке. Неужели ты хочешь сказать, что мы движемся в Тараш?
— С чего бы мне туда плыть? — Она ткнула пальцем в далекую землю. — Это, к твоему сведению, Летос.
Он тихо спросил, и она впервые услышала в его голосе угрозу:
— Какого Скованного я забыл там?
— Ты меня совсем не слушаешь. Потому что тебе стоит поговорить с кем-нибудь из указывающих. К тому же ты валялся при смерти, но это не означает, что я должна была торчать в Пограничном, дожидаясь твоего возвращения из мира снов. У меня, знаешь ли, есть свои дела, куда более важные, чем сидеть возле твоего одра. — Лавиани начала злиться. — Хотя, возможно, мне и вправду не стоило тащить тебя на корабль и оплачивать твой проезд. Следовало оставить в том дырявом сарае на милость судьбы. Уверена, ты был бы более счастлив, чем теперь!
Он вздохнул, признавая свою вину:
— Извини. Ты поступила правильно.
Она беззвучно хлопнула в ладоши:
— Умение признавать свои ошибки дорогого стоит, циркач. Но мне плевать на твои извинения. Когда доплывем до Нимада, можешь отправляться назад.
— Нимад? Но он довольно далеко. На севере герцогства.
— И на самом крупном из островов. Будем там через три дня.
— А раньше пристать к берегу не получится?
Лавиани скривилась:
— Ну, попробуй уломать капитана. Насколько мне известно, материковые жители не слишком любят устраивать стоянки на этих островах.
После этого она отвернулась, показывая, что беседа окончена.

Акробат действительно попытался поговорить с моряками, и те конечно же отказали. Как и предрекла Лавиани.
Капитан посмотрел на Тэо, точно на психа:
— Мы уже проплыли Арант, парень. В других местах мне останавливаться не резон. Следует спешить. Скоро начнутся шторма. Летос — не самое гостеприимное место на земле.
Пружина не стал настаивать.
Лавиани больше с ним не разговаривала, держалась отстраненно, все время проводя на носу корабля и глядя в море. Ее, как и его, совершенно не волновала качка.
Теперь Тэо знал, что за зуд то и дело возникает у него в спине и почему порой немеет рука. Он верил своей невольной спутнице, но все же улучил момент и, когда остался в трюме один, достал из сумки маленькое квадратное зеркальце, которое использовал для нанесения грима. Вторым зеркалом выступил металлический бок котелка. Довольно тусклый и поцарапанный, но его было вполне достаточно для того, чтобы увидеть, что слова Лавиани правда.
Даже сейчас он не испытал страха. Тэо давно привык не бояться, а может быть, просто не умел. Человек, рискующий жизнью, балансируя на канате над пропастью, свыкается с мыслью, что может умереть в любую минуту.
На следующий день он развлек матросов жонглированием, для чего взял в руки пять больших и довольно тяжелых рыбацких буйков. Начал с простого каскада, затем стал подбрасывать их выше, перекидывая через локти, а потом пробрасывая за спиной, все больше и больше убыстряя темп. Ветер и качающаяся палуба служили помехой, но не для него. Они все следили за ним, даже Лавиани, в кои-то веки отвернувшаяся от моря.
— Ты вовремя свалил, парень, — сказал наконец ему капитан. — Тебя искали какие-то люди. Небось хотели добавить на орехи на прощанье. Сулили золотую марку, если кто укажет, где ты прячешься.
Он лишь пожал плечами и улыбнулся, постаравшись перевести разговор на другую тему. К обеду моряки уже были его лучшими друзьями и смеялись над историями, которые пассажир знал в большом количестве. Он тоже смеялся, но на душе было нерадостно.
Тэо думал о ночи, когда огонь загорелся синим. Он не знал, что пробудилось в статуэтке Арилы, откуда оно пришло и чего хотело, и не желал этого знать. Но первую боль в спине прекрасно помнил. Он рассказал о своих догадках Лавиани, и та конечно же ответила в своем стиле:
— А на первый взгляд дураком ты не выглядишь.
— В смысле?
Ее взгляд просто источал раздражение, словно маленький ребенок приставал к ней с вопросами, ответ на которые был очевиден.
— Какого Скованного доставать из земли то, что в ней оставили? Говорят, в Муте покойники живы, пока их не закопаешь. Вот ты такого откопал и сам во всем виноват. Не знаю, кого вы там призвали, самих асторэ или всего лишь шауттов, но за глупость тебе придется расплачиваться жизнью. А теперь отстань от меня, циркач. Мое настроение дурное с самого утра. Надо же было показать этим олухам, что ты умеешь жонглировать. Капитан не идиот и сразу понял, что разыскивали именно тебя.
— Ты не предупредила, что мы скрываемся, и они знают, что меня ищут.
— А то тебе не было известно еще в день нашей первой встречи, что тебя ищут по всему свету и за твою голову назначена награда! — насмешливо процедила Лавиани. — Ты сглупил. Хоть и не имеешь права на подобную глупость. Так что отвали и не попадайся мне на глаза хотя бы до вечера. Очень тебя прошу.
Он счел за лучшее поступить так, как она хотела, и отправился спать под усилившуюся качку. Ночью ему снова снились кошмары. Арила в мольбе протягивала к нему руки, а по ее обнаженной груди текла кровь из маленькой ранки под ключицей. Она казалась черной из-за того, что свечи в комнате горели синим пламенем.

Следующим утром он нашел Лавиани на палубе, на том же месте, где оставил ее вчера. Женщина сидела в той же позе, что и прошлым вечером, вглядываясь в густой туман, повисший над волнующейся водой. Услышав его шаги, она не обернулась, лишь буркнула:
— Как спалось?
— Не слишком хорошо, — признался тот. — А тебе?
— Тебя не это должно беспокоить. Садись, поворачивайся ко мне спиной и задирай рубашку.
Он увидел в ее руках небольшую емкость с темно-желтым кремом.
— Зачем?
— Не будь ослом! Я смажу твою отметину.
— Это поможет?
— Не повредит, — уклончиво ответила та.
Ежась от пронизывающего ветра, он сделал, как она сказала.
— Это займет какое-то время.
— Надеюсь, я не околею от холода.
— Уж постарайся.
— Ты всегда столь груба?
— Большую часть своей жизни, — сообщила Лавиани. — Наверное, потому, что я не люблю людей.
— Люди бывают и хорошими.
— Редко таких встречаю.
— Тебе стоит пожить с цирковыми.
— Циркачами, ты имеешь в виду?
— Цирковыми. Это правильно. Мы так себя называем.
— Не вижу разницы. Сейчас будет неприятно, циркач.
Он почувствовал ледяное прикосновение, которое щиплющим жаром отдалось в его лопатке, и зашипел сквозь зубы.
— Хватит капризничать. Забудь о боли.
Тэо, который редко ее чувствовал, лишь буркнул:
— Каким образом?
— Ну, расскажи что-нибудь. Ты вчера весь день травил байки этим дурням. Вот и мне поведай какую-нибудь сказку. Историю асторэ, например.
— Она всем известна. Скованный, как же эта дрянь жжется!
— Представь, я не слышала.
Он обернулся:
— Ты серьезно? Все ее знают с детства.
— Мне досталось довольно странное детство, мальчик. Маленькую девочку учили другим вещам и посвящали в иные истории. Довольно далекие от сказок. А вот уже значительно позже у меня был однажды шанс узнать легенду, но я его упустила.
— Почему? — машинально спросил он.
— Убила рассказчика прежде, чем он начал, — неожиданно для себя ответила Лавиани, вспомнив служителя храма Шестерых в Велате.
Она тут же пожалела о своих словах, потому что повисла напряженная тишина. Наконец акробат ровным голосом произнес:
— Я помню, как ты расправилась с Зимом и его людьми. Это было… необычно. Я так и не понял, что произошло. Кто ты такая, Лавиани?
— Никто.
— Хм… Нет таких людей, которые ничего собой не представляют.
— Хорошо. Тогда я одинокая старая женщина, возвращающаяся на родину. И если ты не понимаешь намеков… Ну так что там насчет асторэ? — перебила она сама себя.
Тэо вздохнул.
— Хорошо. Дело было так. Сперва в нашем мире жили боги. Те, кто создал его в первую эпоху, названную Эпохой Безвременья. Уже никто не помнит, как их звали, древние храмы и святилища давно разрушены, превратились в пыль. Возможно, где-то боги до сих пор существуют и наблюдают за нами, но служители Шестерых считают такие мысли едва ли не преступлением. Ибо нет никого более величественного и могущественного, чем Шестеро.
— Потому что большинство служителей раболепные дураки, — хмыкнула Лавиани. — А что Шестеро? Они дети этих богов?
— Шаутт меня задери! Ты и вправду не знаешь?!
— Я вру только по необходимости. — Ему показалось, что женщина усмехнулась. — Так что? Они дети богов? Обычно власть именно так передается.
— Конечно же нет. Уходя, Первые одарили наш мир своей силой, которую мы привыкли называть магией. Тогда-то из этой магии и появились те, кого мы называем асторэ. Они были похожи на людей, но в то же время оказались другими.
— В чем похожи? И в чем другие?
Тэо пожал широкими плечами:
— Это легенда. Подробностей нет. Сейчас считают, что изначальные асторэ сотканы из теней и тумана, огня и тьмы, но так ли это, не могу тебе сказать. Арила и Нейси ничем не отличались от людей.
Ей понадобилась секунда, чтобы понять, о ком он говорит.
— A-а. Те девицы, из-за которых Скованный устроил столько глупостей и случилась Война Гнева. Итак. После того как ушли неизвестные боги, появились асторэ…
— Их могущество было так велико, что они создавали земли, горы и моря. Животных, птиц и рыб. Говорят, новые жители нашего мира много работали и использовали магию, оставшуюся от Первых. И сами стали богами. Добрыми и справедливыми.
— Здесь, я носом чую, будет звучать «но», — хмыкнула слушательница.
— Но у магии была обратная сторона. Чем чаще асторэ пользовались ею, строя наш мир, тем больше появлялось излишков этой магии. Точно осколки камней, оставшиеся после постройки здания, или накипь во время варки супа. Это была иная, измененная магия. Тяжелая, темная, опасная для существования нашего мира. Асторэ решили избавиться от нее, выбросить тьму в мир мертвых. Но у них не получилось. Они в ту пору были бессмертны и не могли открыть дверь на ту сторону. Тогда пришлось найти другой способ — создать смертных разумных существ. Первой расой стали уины. Но те оказались не способны к волшебству. Вторыми появились гвины. Но были они злы и порочны, с черными сердцами и странными мыслями, и асторэ, поняв ошибку, уничтожили своих детей, присоединив их к продолжающим накапливаться отходам магии, которые уже занимали весь южный материк, ушедший под воду во время Катаклизма. Третьими из созданных существ стали эйвы, возлюбленные дети асторэ. На них было потрачено много сил, но и в этот раз результат себя не оправдал. Узнав о том, к чему приводит использование дара, эйвы отказались от этой изначальной силы, чтобы не добавлять тьмы, остающейся после магии, в наш мир. Но некоторые говорят, что эйвы просто не способны были открыть дверь на ту сторону, потому что у них не было ключа, который теперь называется душой.
— Бред служителей Шестерых. Вечно они считают нас избранными, а всех остальных едва ли не мартышками.
— Смотрю, у тебя сложные отношения с верой.
— Скорее с ее проповедниками. В общем, короче, асторэ создали нас?
— В самом конце Эпохи Рождения.
— Восславим чудо нашего появления, — сухо прокомментировала Лавиани. — Надо полагать, к тому времени великие создатели уже по уши сидели в дерьме.
— Вполне возможно, что и так. Но люди все изменили. У них были способности, и первые из них стали великими волшебниками. Их было семеро. Милт, Моратан, Мальт, Мерк, Миерон, Мири, Мали. Четыре брата и три сестры.
— Семеро? Не шестеро? — удивилась она.
— Именно так. Чтобы открыть дверь на ту сторону, один должен был умереть. Мали, самая старшая, вызвалась завершить миссию и спасти мир, пока остальные шестеро должны были удерживать дверь открытой, чтобы переместить на ту сторону темные осколки. Как оказалось, сил Шестерых не хватало, чтобы они продержались достаточно долго, поэтому люди попросили асторэ дать им на время свою силу.
— Предчувствую подвох. Спорю на золотую марку, что ничего хорошего из этого не получилось. Или я не знаю человеческую натуру.
— Мали пожертвовала собой, и благодаря этому Шестеро с помощью силы, которая сделала их едва ли не богами, избавили мир от ужасных отбросов использованного волшебства. Они выкинули его по ту сторону и, прежде чем закрыть врата, выбросили туда и асторэ.
— Что и требовалось доказать! — довольно заявила Лавиани. — Вот сукины дети!
— Ты как будто рада.
— А чего мне печалиться, мальчик? Асторэ наивные придурки, раз поверили таким, как мы. Еще смешнее то, что теперь у нас почитают не Семерых, а Шестерых. Тех, кто не жертвовал собой, а хитростью завладел чужими знаниями и избавился от собственных создателей. После этого еще кто-то смеет говорить мне о человеколюбии!
— Ну, у них была причина так поступить. — Боль все так же терзала его спину.
— Конечно! И у вора всегда есть веская причина срезать твой кошелек! Без причины наш мир не построить! Какое они себе оправдание придумали?
— За тысячи лет, пока асторэ пользовались магией, оставшейся им в наследство от Первых, ее количество сильно истощилось. Шестеро понимали, что если их создатели продолжат использовать и дальше, то рано или поздно она полностью исчезнет. Ну и каждый раз открывать дверь на ту сторону, жертвуя следующим братом или сестрой, они не хотели. Потому что когда волшебства касались люди, не появлялось темного мусора. Шестеро рассудили, что, если асторэ останутся, человечество получит лишь объедки. А без них мы будем использовать волшебство не тысячу лет, а десятки тысяч.
— Просто великолепно. — Она встала, вытирая руки. — Одевайся. Будет болеть несколько часов.
— Это не конец истории. Шаутты и…
— Надо думать, что не конец. Оставлю демонов и все самое интересное на потом. Я предпочитаю короткие сказки. Особенно если у них грустный конец. Расскажешь мне его вечером.
Но вечером никаких историй не последовало. Стало холодно, качка усилилась еще больше, и брызги от волн безостановочно залетали на палубу. Женщина сидела на носу, сгорбившись, завернувшись в плащ, не собираясь покидать свой «насест». От еды отказалась, взяла только воду. Моряки пожимали плечами — единственная реакция на странности пассажирки.
Утром произошло лишь одно изменение — пошел мелкий противный дождь, еще сильнее испортивший видимость. Капитан ругался на погоду и поминал уин и все их отродье. Тэо прислушивался к себе, но неприятное ощущение не возвращалось. Словно затаилось до поры до времени. Теперь акробату досаждали только кошмары.
Ветер продолжал крепчать весь день, и Лавиани, не выдержав, подошла к морякам:
— Далеко до Нимада?
— Если повезет, к вечеру доберемся.
— Уже вечер, и нам не везет. Шторм! — Ей приходилось повышать голос, чтобы перекричать грохот волн. — Надо пристать к берегу!
Тэо, находясь рядом, внимательно слушал, сложив руки на груди и чувствуя, как кренится палуба то в одну, то в другую сторону. Он держал равновесие словно заправский моряк, ничуть не смущаясь плясками корабля по волнам.
— Шаутты с тобой, женщина! Лучше остаться в море, чем ночью оказаться на суше! — возмутился капитан.
— Забудь о суевериях! Заблудившиеся не рыскают по окрестностям, даже если тебе об этом рассказала твоя бабка! И они меньшее зло, чем море! На скалах перед Нимадом нас просто разотрет в порошок!
— Кого ты учить решила?! Это не первый шторм, в котором я оказался! Просто не мешайтесь под ногами! Шестеро вынесут! Я знаю эти воды, как свою женушку.
Ей хотелось взять его и встряхнуть посильнее. А еще лучше — пинком отправить за борт, чтобы он на своей шкуре ощутил, что такое растревоженное море Мертвецов. Но она понимала, что ничего не выиграет. Эти люди, в отличие от нее, умели управлять кораблем, и здесь ей придется зависеть от них, положиться на мастерство морских псов.
— Ты точно до этого плавал в Нимад? — напоследок уточнила она. — И знаешь о скалах? О Парусе, Арке, Крабе, Грибе и других?
Тот лишь кивнул и пригласил товарища, чтобы помочь удерживать вырывающийся из рук румпель.
— Асторэ с вами. Потонем, я вас и на той стороне достану. — Она мотнула головой, призывая Тэо спуститься вниз.
Одежда акробата была мокрой насквозь, и он едва заметно дрожал.
— Судя по твоему лицу, мы попали в передрягу, — тихо произнес он.
— Еще нет. Но довольно скоро. Вокруг Нимада много скал, и никто из местных в такую погоду в море не выходит. Себе дороже. Есть немалый риск, что до берега мы не доберемся.
Пружина выслушал эту новость спокойно и даже не стал говорить Лавиани, что на этой скорлупке он оказался благодаря ей. Его обвинения ничего не исправят, так что в них нет никакого смысла.
— Ты умеешь плавать, мальчик?
— Да.
— Хорошо?
— Вполне.
— Уже хлеб.
— Здесь всегда такая погода?
— Во времена моего детства шторма не были редкостью.
— Напротив проклятая земля с Талорисом. Говорят, после сражения Скованного с Тионом магия все еще сильна на этом острове, и именно из-за нее море часто ведет себя точно безумное.
Тео сел так, чтобы его спина упиралась в переборку, и вытянул ноги, опершись на ящики, тем самым прекратив раскачиваться.
— Да, море Мертвецов «приятное» местечко, — сказал он, наблюдая, как чадит болтающийся из стороны в сторону закрытый фонарь. — Ты знаешь, что во времена Единого королевства оно было меньше в десять раз и увеличилось, когда случился Катаклизм?
Ей было в общем-то плевать. Лавиани прислушивалась к своему состоянию, чувствуя, как под ногтями мягко начинает покалывать. Это означало лишь одно — в ближайшие несколько часов ее татуировка обновится, и наконец-то одна из бабочек вернется на спину.
Давно пора.
Тэо, не обращая внимания на ее молчание, продолжил:
— Раньше Летос был частью материка. Но когда Скованный пал, наш мир стал меняться. На востоке появилась Пустынь и Южный смерч. Черная земля оторвалась от континента. На севере Северный смерч. Мут и Дельфин Соланки теперь не знают спасения от пробудившихся вулканов. Герцогство Ис ушло под воду, и на его месте появился Лунный залив. Выросли новые горы, а старые стали пустыней — она захватила Кариф, Аринию и Дагевар. А Летос… раскололся, и его накрыла огромная волна. Она оставила лишь острова, поглотив большую часть суши, погребя под собой тысячи людей. Поэтому море Мертвецов и носит такое название. Под нами города, деревни, храмы и тьма знает что еще.
Лавиани снова вспомнила, как прыгнула с лодки в бушующее море. И ей не понравилось это воспоминание. Те маленькие волны не сравнятся с нынешними.
— Я не горю желанием сегодня нырнуть туда, чтобы увидеть королевство уин собственными глазами.
Грохоча ботинками, вниз спустился моряк с мокрой бородой, подхватил парусиновые плащи, сказал:
— Люк задраим. Сидите здесь.
— Найди других дураков! — Лавиани тут же оказалась на ногах. — Не собираюсь дохнуть, точно крыса в сундуке, когда его начнет заливать.
— Вылезешь наверх, первая же белая овца         тебя смоет, женщина.
— Ты за себя беспокойся, — огрызнулась та и, держась обеими руками за перила, полезла вверх.
— Дура баба, чтоб нас всех уины забрали, — сплюнул моряк. — Поговорил бы ты с матерью, парень.
Тэо молча забрал у него один из плащей и тоже поднялся наверх, сразу же оказавшись в водяном облаке из брызг и дождя. Скользкую палубу повело у него из-под ног, и он по старой привычке раскинул руки, подбирая баланс и меняя центр тяжести. Это было проще, чем ходить по проволоке.
Почти стемнело. На носу и корме горели фонари, но они мало что освещали и казались окровавленными сердцами среди беснующейся непогоды. На море смотреть было неприятно. Оно было точно мятое одеяло, где каждая волна-складка выглядела размером с корабль, на котором они плыли.
Моряк за его спиной начал задраивать люк, стуча большой деревянной колотушкой, прокладывая парусину в щели и вгоняя клинья-стопоры, чтобы ни капли не проникло в трюм. Два его товарища налегали на румпель, норовящий вырваться из их крепких мозолистых рук.
Лавиани Тэо увидел на ее привычном месте на носу, который то резко нырял вниз, зарываясь в море, то взмывал вверх в шапках холодной пены. С накинутым на голову капюшоном она больше походила на шаутта, чем на живого человека, — вся сотканная из теней и состоящая из острых углов. Мертвой хваткой вцепившаяся в привязанную к перилам веревку, когда корабль проваливался вниз, на несколько мгновений сойка отрывалась от палубы и зависала в воздухе.
— Боишься смерти, акробат?! — крикнула она ему и увидела ответ в глазах. — Хорошо! Таким, как мы, бояться поздно!
Он встал рядом, играя с балансом, то и дело вскидывая руки, чтобы держаться ровно, наблюдая за норовистыми скачками торговой лодки и несущимися к ней волнами на фоне быстро гаснущего, ставшего фиолетово-черным неба.
Очередной порыв ветра сорвал с него капюшон, и в следующую секунду волосы были мокрыми, но Тэо лишь вытер рукавом лицо. Покосился на Лавиани, видя ее сосредоточенность. Ему было интересно, о чем она думает. Размышляет ли о том, кем они станут, если умрут этой ночью в Летосе, а может, ей безразлично? Какая разница, заблудится ли твоя душа в мире живых или же отправится на ту сторону, если ты в любом случае уже мертв?
Так они и стояли, предоставив волнам и ветру решать судьбу корабля. Наступила ночь, Тэо продрог до костей, но с удивлением для себя отметил, что ему нравится творящееся вокруг безумие.
Это было ничуть не хуже танца на канате, с той лишь разницей, что здесь от него зависело слишком мало. Плавание в бурю казалось ему сродни полету, когда ты делаешь сальто, но падаешь долго-долго и никак не можешь приземлиться на ноги, потому что земля все время от тебя ускользает.
Они летели сквозь ночь, и впереди внезапно что-то сверкнуло тепло-оранжевым светом, точно зажглась звезда.
— Нимадский маяк! — крикнула Лавиани. — Шаутты, парень! Осталось немного!
Почти сразу же с правого борта из моря появилось чудовище, и по спине Пружины пробежали суеверные мурашки. Казалось, что гигант вынырнул из пучины, чтобы сожрать их. Но это была всего лишь скала, огромная, шершавая, похожая на краба, вылезающего из воды. Волна подхватила судно и понесла прямо на нее, туда, где все было белым от кипящих волн и гудело, точно барабаны.
Моряки тоже увидели препятствие, втроем навалились на румпель, крича что-то. Корабль пролетел всего лишь в трех ярдах от камня, чудом не задев его бортом. Почти сразу же впереди показалась еще одна скала — широкая, точно парус, наполненный ветром.
«Водяной клоп» проскочил мимо благодаря волне, подхватившей его, понесшей к высокому скалистому берегу, на котором, уже совсем близко, горел маяк.
Лавиани безостановочно сыпала проклятиями, называя капитана трусливым тупоумным ослом. Ведь недавно проплывали мимо маленьких островков с хорошими, относительно спокойными бухтами. Корыто могло пристать там, даже на землю не надо сходить, но Летос почти для всех чужаков превратился в страшилку. Люди предпочитали сдохнуть в море и отдать уинам свои черепа, чтобы те выращивали в них золотые жемчужины, чем рискнуть встретиться с заблудившимся.
С детства она помнила эти места. Нимад сразу за маяком, но, чтобы пристать к пирсам в такую погоду, требуется нечто большее, чем удача или мастерство. Единственная возможность уцелеть, на ее взгляд, — влететь на узкую полоску песчаного берега, выброситься на него, точно отчаявшийся кит.
Пальцы Лавиани, которыми она точно клещ вцепилась в веревку, онемели. Сойка слышала, как за спиной смеется акробат. Тэо удивлял ее, и, пожалуй, это было приятное удивление. Хотя он все еще вызывал в ней вспышки раздражения, и находиться с ним рядом подолгу было тяжело.
— Мы прошли скалы! — крикнула она ему. — Теперь осталось совсем…
Удар был такой силы, что ее швырнуло высоко вверх. Сойка близко-близко увидела пламенное сердце фонаря, по дуге пронесшееся вниз и в сторону, и ухнула в воду.
У нее мгновенно перехватило дыхание от холода.
Лавиани первым делом избавилась от плаща, мешающего движениям, и только потом, сильным толчком ног, вынырнула на поверхность, хватанув ртом большую порцию воздуха, и тут же снова ушла вниз, под волну. Ее учили не только плавать, но и находиться под водой гораздо дольше, чем обычные люди и даже ныряльщицы за золотым жемчугом.
Сойка понимала, что на корабль возвращаться не имеет смысла. Знала, что он брюхом напоролся на острый риф и его минуты сочтены. К тому же течение несло ее прочь, совсем в другую сторону, и бороться с ним не могла даже она.
Поэтому поплыла, выгибаясь как рыба, не обращая внимания на холод, лишь иногда поднимаясь на поверхность, чтобы сделать глоток обжигающего горло воздуха.
Взгляд пронзал мрак, сотканный для ее зрения из бледно-серых оттенков. Дна видно не было, глубина оказалась приличной, но краем глаза она заметила движение. Повернула голову, однако увидела лишь водную поверхность, безумствующую по воле ветра.
Лавиани вновь устремилась вперед, понимая, что до берега еще плыть и плыть, и даже ее крепкое тело может не выдержать холода и усталости.
Вновь мелькнула тень, и она наконец-то могла ее рассмотреть, пока та не скрылась во мраке глубины. Женщина с хвостом, покрытым тусклой чешуей, и темными растрепанными волосами.
Сердце Лавиани екнуло, и она поспешно вынырнула, наполняя легкие.
Уины появились точно из ниоткуда. Четверо закружили вокруг сойки, затем одна из них подплыла ближе, и Лавиани вспомнила видение из своего детства и из своих кошмаров. Большие, круглые глаза, маленький рот и две широкие щели вместо носа на гладком, лишенном возраста лице.
До последнего момента женщина надеялась, что ее оставят в покое, но горячая кровь слишком сильно манила уин, и та, что была ближе, атаковала.
Лавиани изогнулась в воде, заработала ногами, сделала кувырок на месте, пропуская противника под собой. Морская жительница не ожидала от человека такой прыти, отпрянула в сторону, но недостаточно быстро. Рыбацкий нож рассек ей горло, и в воде начало быстро растекаться облако бледной, мягко светящейся крови.
Теперь на нее напали сразу двое, и Лавиани не сопротивлялась. Дала им вцепиться в свои лодыжки, потянуть вниз, в глубину. Сжалась комком, облегчая им задачу, и внезапно схватила распущенные волосы одной. Рывком дернула на себя, и уина, привыкшая, что человек к этому времени захлебывается, получила вертикальный удар под лопатку, рассекший ее рыбье легкое.
Вторая тут же разжала руки, отпрянув, и Лавиани, теперь прекрасно видевшая в сияющей от крови существ воде, различила еще восемь силуэтов. У трех из них в руках были острые раковины, ничуть не уступавшие по длине ее ножу.
Сойка понимала, что на нее нападут, как только она окажется беззащитна, и это случится в тот момент, когда придется набирать новую порцию воздуха. Какой бы крепкой она ни была, жители моря, в отличие от человека, могут находиться под водой бесконечно долго.
Поэтому она решила сыграть. Запаниковала, задергалась, попыталась всплыть, но как будто ошиблась в направлении, пустила пузыри, словно захлебывалась. Они ринулись на нее со всех сторон, желая пронзить, разорвать, вцепиться мелкими зубами в плоть, чтобы выпить теплой крови и отомстить за гибель подруг. Когда уины оказались близко, Лавиани атаковала.
Ожог на правой лопатке. Бабочка, которую она обрела всего лишь несколько часов назад, снова исчезла. Вокруг сойки образовалась прозрачная сфера, стенки которой ударили во всех направлениях, точно кувалда.
Одна из уин лопнула бледной, фосфоресцирующей звездой в глубине. Остальные, оглушенные, забились в конвульсиях, опускаясь вниз, ко дну. Единственная уцелевшая бросилась прочь, а Лавиани, зло оскалившись, продолжила свой путь.
Следовало добраться до берега прежде, чем они вернутся.
Тэо не удержался, когда корабль угодил на скалу. Ощутил, как палуба начинает менять свое положение, взмахнул руками, взлетая в воздух, приземлился сгруппировавшись, смягчая падение, и понял, что Лавиани бросило в море.
Пружина не колебался и не раздумывал. Нырнул в волны, пытаясь найти ее, едва не разбил себе голову, когда волна качнула его, подхватила и со всего маху приложила о борт тонущего корабля.
Он не был слабаком и сперва сопротивлялся морю. Искал женщину, звал, но вокруг было слишком темно, чтобы Тэо мог ее увидеть. Рядом кричали матросы, покинувшие сползающий с рифа, уходящий под воду корабль. Акробат попытался держаться с ними, но волны и течение стали быстро относить его в сторону.
Тэо решил плыть к берегу, но, несмотря на свою силу, не мог сражаться со стихией. Она болтала его как щепку, кидала, накрывала с головой и пила тепло, заставляя мышцы деревенеть, а ноги наливаться свинцом.
Он понял, что тонет, когда мир перед глазами померк. Почувствовал тонкие руки на плечах, тянущие его вверх, подумал, что Лавиани сама нашла его, вновь спасая. Холод убивал, и Пружина впал в полузабытье, слыша лишь рев ветра да грохот прибоя, и не помнил, как оказался на берегу.
Волна просто вытолкнула его, протащила по мелкой гальке.
Теперь акробат стоял на четвереньках, и море выливалось из него бесконечной рекой. Он не знал, когда успел так наглотаться воды, которая сейчас ножом резала горло, покидая желудок и легкие.
Лавиани рядом не было. Покачиваясь, он встал, отшатнулся назад, когда по берегу упруго ударила очередная чудовищная волна. Пружина увидел в воде своих спасительниц. Их было трое или четверо, рассмотреть у него не получилось, но он догадался, кто это такие.
По какой-то прихоти уины вытащили его на берег.
— Спасибо, — сказал он им, но слишком тихо для того, чтобы его голос мог расслышать даже он сам.
Со следующей волной они исчезли, и Тэо, обхватив себя руками, стуча зубами, осмотрелся. Вверх вела дорожка, размокшая от ледяного дождя. Впереди, на скалистом берегу, слабо горели фонари. Справа, за холмом, поднималось желтое зарево. Там стоял маяк.
Он поспешил вперед. Оскальзываясь, обессилевший, Пружина заставлял себя идти, думая о том, что стало с моряками и его спутницей. Акробат знал ответ на свой вопрос. Скорее всего, они уже по ту сторону. Затем вздрогнул, понимая, что находится в Летосе, оглянулся назад, на бесноватое море, не зря получившее свое название. Но не увидел ничего, кроме густого мрака.
Он оказался на окраине города. Постучал в первый же дом, окна которого были закрыты тяжелыми ставнями. Бил кулаками по доскам, пока не сообразил, что ему никто не откроет, и побрел по вымершей, залитой водой улице, опираясь рукой о стены.
Женщина появилась неожиданно. Она вышла из-за угла, в длинном, до пят, алом плаще. Отшатнулась, не ожидая увидеть здесь кого-нибудь, быстро посмотрела на фонарь на углу дома и убедилась, что тот горит не синим светом.
Тэо через силу улыбнулся, стараясь стоять ровно и не трястись, словно лист на осеннем ветру. Он понимал, что выглядит ничуть не лучше утопленника.
— Я не опасен, госпожа.
Она, услышав акцент чужеземца, оказалась рядом, совсем маленькая и хрупкая, он бы сказал, даже миниатюрная, крепко взяла его горячими пальцами за локоть.
— Кто ты? Ходить ночью опасно!
— Я путешествовал на корабле. Он разбился. Мне удалось выплыть.
— Проклятье! — вздохнула та. — Много вас было?
— Еще четверо. Они…
Та покачала головой:
— То, что забрало море, не возвращается назад. Даже ночью. Меня зовут Шерон. Идем. Тебе надо согреться.

Глава седьмая
МАЯК

Раз, два, три — фонарь, гори!
Всем на свете говори,
Что опять — четыре, пять —
Вышел Мицлав погулять.
Этой ночью умер Мицлав
И идет тебя искать!

Детская считалочка
герцогства Летос

На улице выл ветер. Стучал дождем по крыше, пытался вырвать тяжелые ставни, пробраться в дом под свирепый рев обезумевшего штормового моря.
Шерон перестала протирать только что вымытую тарелку, склонила голову, прислушиваясь к непогоде, и в который раз возблагодарила Шестерых за то, что живет далеко от берега. Она отлично представляла, что там сейчас происходит.
Огромные свинцовые валы неслись по широченному заливу и неумолимо, словно стая трупных гончих шауттов, приближались к городу. Они жаждали пожрать спящих людей, утащить за собой в беснующуюся стихию. В ледяную воду, в пучину, на поживу кракенам, уинам и утонувшим рыбакам. И лишь каменные волнорезы-бивни, построенные в первые века после Катаклизма, служили защитой от опасного соседства с безумным морем. Благодаря созданным магами прошлого строениям грохочущие волны теряли ужасающую мощь, рассыпались, словно ряды солдат под сплоченным ударом противника, плевались хлопьями злой, шипящей пены и холодными брызгами, заливая все, до чего могли дотянуться. Свирепо ревели, откатывались назад, в открытое море, чтобы спустя секунду без жалости и усталости вновь пойти в атаку.
Шерон поежилась от этих мыслей, бесшумно убрала тарелку в шкаф, подхватила со стула теплую шаль из овечьей шерсти, набросила на плечи. В это время из стоящего на очаге чайника повалил пар, и девушка поспешно сняла его с огня. В жестяной кружке уже лежали истолченные корни девясила, так что оставалось всего лишь залить их крутым кипятком. По комнате сразу же пополз горьковатый запах лекарства. Почувствовав его, она подумала, что это то, что сейчас нужно Ауше.
Ветер пошел на очередной приступ. Кинулся на стену, как попавшая на гарпун косатка бросается на рыбацкий бот, отчаянно и свирепо. Ставни содрогнулись от удара. Шерон внутренне сжалась, но наверху, в детской, так никто и не заплакал. Найли не проснулась.
Взяв книгу, указывающая села за маленький стол и углубилась в чтение. Она любила читать и учиться, часто беря у Йозефа старые фолианты, но этот оказался сложным, и некоторые абзацы приходилось перечитывать по несколько раз, чтобы хоть немного разобраться в хитросплетениях текста.
Однако сосредоточиться не получалось. Она думала о человеке, которого в самом конце ее дежурства выбросило на берег. Сейчас тот спал в доме Ирмы, укрытый шестью одеялами и даже во сне дрожащий от пережитого. Он счастливчик, в отличие от Димитра, которого море забрало у нее.
Шерон недавно исполнилось двадцать пять, но она выглядела моложе своего возраста, возможно, потому, что была невысокой и худощавой, а быть может, из-за коротких темно-русых волос, делающих ее похожей на мальчишку. Большие светло-серые глаза, острый подбородок и задорный нос только усиливали сходство. Но стоило посмотреть на ее губы, прекрасные и женственные, и это впечатление исчезало раз и навсегда.
Бесчинствующий ветер несколько раз отвлекал Шерон от чтения, она сбивалась, хмурилась, из-за чего на ее лбу появлялась морщинка, и переворачивала приятно шелестящую страницу, начиная снова.
Тихо заскрипели рассохшиеся ступени. Вниз, тяжело кряхтя, спустилась старая Ауша. Она поймала вопросительный взгляд хозяйки дома, растянула губы в беззубой улыбке и прошептала:
— Спит, слава Шестерым. Я уж думала, что до утра прокудахчем.
Шерон благодарно кивнула. Встала, осторожно взяла кружку с отваром, протянула старухе. Та закашлялась, уселась в любимое плетеное кресло и стала осторожно прихлебывать настой, изредка морщась от неприятного вкуса. Служанка молчала, Шерон продолжила чтение, но обе они слушали ветер и море, радуясь, что вокруг надежные стены, за которыми не страшна любая непогода.
— Ей уже лучше, — наконец произнесла женщина, возвращая опустевшую кружку. — Когда болеют, некоторые дети становятся несносными. Ты тоже была такой.
Шерон в ответ улыбнулась, не поднимая глаз от страницы.
— Тебе надо поспать, девочка. Вторые сутки на ногах, — укорила ее старуха и закашлялась. В ее груди то и дело раздавались булькающие хрипы.
Девушка, забыв о книге, бросилась к ней, но приступ прошел так же внезапно, как и начался.
— Со мной все в порядке. Дай мне минутку, чтобы прийти в себя. — Выцветшие глаза Ауши смотрели на огонь, плясавший в очаге. Она казалась такой же старой, как и город, в котором жила с самого рождения.
— Мне не нравится твой кашель, — вздохнула Шерон. — Не стоило тебе ездить на ярмарку на прошлой неделе. Покупка шерсти могла и подождать. Ты простыла.
Ауша виновато улыбнулась и обезоруживающе развела руками:
— Пойду, если не нужна тебе. Устала. — Старуха с трудом встала, и девушка, взяв служанку под локоть, довела до комнаты.
— Желтых фонарей, милая.
— Тихой ночи, няня.
Она закрыла за ушедшей тяжелую дверь, повернула в замке резной ключ, задвинула щеколду и намотала на ручку четки со знаком Шестерых. Каждый раз, проделывая это, Шерон испытывала жгучий стыд. Ей было неловко запирать старую женщину на ночь, но иного выхода она не видела.
Ауше минуло девяносто штормов, ее жизнь подходит к концу, и дорога, с которой нет возврата, уже зовет ее. Не дай Шестеро, чтобы такое произошло, когда солнца нет на небе. Шерон этого просто не вынесет. Старуха давно стала для нее членом семьи.
Но сейчас ночь. Долгая, ненастная, темная, жуткая. И даже указывающей путь ни к чему рисковать и подвергать опасности свой дом. Возможно, если бы наверху не спала маленькая девочка, она бы не стала так поступать. Но безопасность Найли, теперь, когда она — единственное, что осталось от Димитра, для нее важнее всего. Именно по этой причине Ауше придется сидеть под замком до рассвета.
Несмотря на усталость, спать не хотелось. Дурная привычка, появившаяся за годы работы. Многие указывающие, когда наступает их неделя дежурств, стараются выкроить время для сна днем, а ночью бодрствовать.
— Ничего, — тихо сказала она, обращаясь к старому зеркалу, которое привез еще ее отец из своей единственной поездки в герцогство Варен. — У меня есть целая неделя, чтобы пожить как все люди.
С этого вечера наступило время дежурства Йозефа и Клары, и девушка им не завидовала. В такую погоду мало радости выбираться из дому. Им придется трудно, если Шестеро не будут милостивы и где-нибудь в полупустом городе вспыхнет синий фонарь.
Она немного подумала над этим, а затем опять взялась за чтение. Толстая желтоватая свеча на столе медленно таяла, ставни вздрагивали, страницы сменяли одна другую, и Шерон не сразу поняла, что в дверь стучат. Сперва ей показалось, что это все тот же беснующийся возле дома ветер пытается ради злой шутки выманить ее наружу и плюнуть в лицо дождем. Но когда дверное кольцо стукнуло в десятый раз подряд, она вскочила с места, и почти тут же сверху раздался плач Найли.
Ругаясь сквозь зубы, призывая на головы тех, кому не сидится дома, всех заблудившихся мира, девушка подскочила к двери.
— Кого белые овцы на гребне притащили?!
И едва расслышала ответ:
— Шер! Открывай! Это Воцлав!
Она с трудом подняла тяжелый засов. Порыв ворвавшегося в дом ветра тут же пробрал до костей, притащил на своем хвосте дождевую влагу, горький запах моря, погасил свечу и перепугал огонь в очаге.
Несмотря на капюшоны и бесформенные мокрые плащи, она их узнала. Фермер Воцлав, лодочник Мик и рыбак Джун. Сегодня их очередь ходить по ночным улицам ее района и следить за фонарями.
— Беда, Шер! Кто-то у Уве помер! — просипел Джун, топчась на пороге и не решаясь войти.
— Заходите! Живо!
Она пропустила их в дом, с трудом, борясь с ветром, закрыла дверь, сердито вытирая попавшие на лоб дождевые капли.
— Давно?
— Не знаем. — Одутловатое лицо Воцдава было бледным. — Мы, как увидели, сразу к тебе бросились.
Шерон недовольно сжала губы. Значит, они и не подумали никого предупредить в доме Уве. Возможно, теперь там уже не один заблудившийся, а двое. Проклятье! Как так можно?! Джун в этих делах новичок, но от Мика и Воцлава она не ожидала подобных ошибок. Несут ночную стражу не первый год, а сегодня повели себя как неопытные подростки.
Трое мужчин показались ей беспомощными и перепуганными. Вода с парусиновых плащей стекала на пол, впитываясь в потрепанный ковер.
— Почему не пошли к Йозефу или Кларе? Сегодня их время! — Она хмурилась и выглядела очень сердитой.
Найли наверху плакала без остановки.
Защити ее Шестеро! Как же все это не вовремя!
— Йозефа вызвали в деревню час назад. В Лиду. Там скорняк умер. А Клара занята на другом конце города. В тюрьме один сошел с ума и грозится себя убить.
— А Криза?!
— У бургомистра почечные колики. Ее вызвали тоже.
— Идите к Никласу или Матэушу! У меня маленький ребенок, я не могу!
— Шерон, ты ближе всех к маяку. Мы будем добираться до них очень долго… — Мик сделал неловкий жест рукой, запнулся и замолчал.
Он был выше ее на две головы, но всегда в присутствии Шерон смущался. Лодочнику было проще в одиночку уйти в штормовое море, чем беседовать с ней. И дело вовсе не в ее даре, а в том, что она ему нравилась, но мужчине так и не хватило духу в этом ей признаться.
— Ты… посмотришь? — В его голосе проскользнули жалобные, умоляющие нотки. — Пойдешь с нами?
Она мрачно глянула на встревоженные бледные лица. Маленькая тростниковая кошка перед тремя просоленными морем псами.
— Скованный! Почему сегодня?! Ждите! — куда более резко, чем требовалось, приказала она им.
— Милая, все в порядке? — встревоженно спросила из-за двери Ауша.
Шерон пришлось остановиться, чтобы сказать:
— У Уве беда, няня. Я должна посмотреть, пока не придет кто-нибудь еще. Не волнуйся. Вернусь через час. Я кого-нибудь оставлю с Найли.
— Хорошо. Будь осторожна.
Быстро взбежав по лестнице в детскую, она склонилась над кроваткой:
— Все хорошо, Найли. Я здесь.
Ребенок, увидев ее лицо, тут же затих. Шерон принялась тихо напевать колыбельную и не уходила, пока девочка не заснула.
Шерон оделась как можно теплее, схватила с полки сумку из телячьей кожи — та всегда лежала собранной именно для таких случаев. Спустилась на первый этаж, где ее нетерпеливо дожидались мужчины. Подошла к вешалке, сняла с крючка плащ алого цвета, едва успевший высохнуть.
— Джун. Останься здесь. Горячая вода у очага. Еда на столе. Не шуми. Пожалуйста, не выпускай Аушу. Если Найли опять заплачет, тебе придется ее успокоить.
Рыбак нахмурился, явно не представляя, как следует обращаться с детьми, но кивнул.
— Дождись моего прихода.
Еще один кивок.
Девушка набросила на голову капюшон:
— Запри дверь и никому, кроме меня, не открывай. Я на тебя рассчитываю. Видят Шестеро, я надеюсь вернуться как можно быстрее. Идемте!
В древнем, забытом всеми богами городе, который доживал свою тяжелую старость в глубоком забытьи, властвовали ветер и дождь. Два самых неприятных и неизменных попутчика скорой осени и штормов, ежегодно обрушивающихся на герцогство Летос. Они жаждали сокрушить скалы, пожрать землю и подмять под себя, залив соленой водой, чтобы даже скудная память об этих краях навеки была стерта.
Шерон ненавидела ночь, как только может ненавидеть тот, кто знает все ее страшные тайны. Она не любила покидать уютный дом с наступлением темноты и шла наперекор себе исключительно ради долга, который был гораздо выше ее желаний.
Ее работа — вопрос выживания земляков. Вопрос жизни и смерти всего Летоса, который так боятся, ненавидят и предпочитают не вспоминать жители других герцогств. И поэтому сейчас она в который раз собирается спасти город.
Окна домов, мимо которых они проходили, были закрыты тяжелыми ставнями, мощные двери казались такими же несокрушимыми, как горы. Тусклые, смазанные пятна света на стене каждого здания, раскачивающиеся из-за ветра фонари — единственное, что хоть как-то разбавляло масляный мрак. Впрочем, их жалкие потуги тяжело было оценить: огоньки бледно мерцали за толстыми стеклами, по которым лилась дождевая вода, и их сил хватало лишь на то, чтобы служить призрачными маячками на темных сырых улицах.
Дождь стегал по плащу Шерон, ветер пытался сорвать плотный капюшон. Она замочила подол длинной черной юбки, угодив в невидимую в ночи лужу, вода мгновенно полезла по ткани вверх, и теперь та неприятно холодила лодыжки, прилипая к ним и стесняя движения. И в который раз указывающая подумала, насколько повезло человеку, которого встретила. Она не представляла, как он выжил и смог доплыть сюда от самых Акульих Зубов.
Спутники прошли улицу, на которой в половине домов никто не жил уже несколько десятилетий. Горожане постепенно покидали Нимад, перебираясь на юг, в Арант, столицу Летоса, и кварталы пустели.
На перекрестке, возле старой колонны на вросшем в землю постаменте — одном из многих строений, оставшихся со времен, когда Летос был великой страной, — девушка поскользнулась. Если бы не крепкая рука Мика, вовремя поддержавшая указывающую, та обязательно бы упала в размокшую жижу, которую язык не повернется назвать городской дорогой. Разжиревшие от постоянного дождя потоки воды бурлили под ногами, заливали ботинки, студили пальцы, а затем устремлялись в сторону моря, чтобы слиться с ним в единое целое.
Было очень холодно, руки начинали коченеть, но Шерон старалась не отставать от шедшего первым Воцлава. Она держалась сразу за ним, прячась за широкой спиной фермера от резких, сбивающих с ног порывов ветра. Мик замыкал шествие, и порой, когда он оказывался совсем близко, она слышала его тяжелое дыхание.
Выбравшись на центральную городскую улицу, они перевели дух, спинами прижимаясь к полуразрушенной стене, ограждающей рынок, где летом продавали свежестриженую овечью шерсть и золотой жемчуг приплывающим из Варена перекупщикам.
Шерон шмыгнула носом, прислушиваясь к шуму моря за домами. Она знала этот рев с самого детства, но до сих пор не могла к нему привыкнуть. А ведь книги говорили, что где-то на юге море совсем другое. Тихое, теплое, ласковое, прозрачное и бесконечно прекрасное. Ей очень хотелось поверить в это, побывать где-нибудь в Соланке или Ириасте, увидеть его. Оно снилось ей ночами, это лазурное море, но стоило только на мгновение оказаться в реальности, как вся иллюзия пропадала. Потому что возле берега Нимада почти целый год без устали бесновалось свирепое чудовище.
— Поспешим. — Она коснулась руки Воцлава. — Я не устала.
Тот сумрачно кивнул, вздохнул, словно старый пес, и, задержав дыхание, вышел из-за укрывавшей их стены на пронизывающий ветер.
Они прошагали еще одну улицу насквозь, по старым разбитым плитам, некогда служившим основой дороги Королей, тянувшейся через все Единое королевство от северного мыса Летоса до Мута, тогда еще бывшего частью материка. Через десять минут последние заброшенные дома окраины, где она встретила выжившего после кораблекрушения, остались позади, и спутники вышли на открытое пространство вересковых пустошей, отдавшись на растерзание ветра.
Сверкнула молния, высветив из дождливой бездны осыпающуюся ограду, сложенную из обломков старых зданий, серые, покрытые лишайником памятники и надгробные плиты со стершимися письменами.
Шерон осенила себя знаком Шестерых, памятуя о душах тех, кто спит здесь вечным сном. В детстве она боялась кладбищ, но, повзрослев, поняла, что ее страхи пусты, как рыбачьи сети ранней весной. Умершие днем находят дорогу на ту сторону, а потому у них нет причин докучать живым и желать им зла. В отличие от заблудившихся, которым не остается ничего иного, как убивать людей из ненависти к тому, что они дышат, любят и остаются в этом мире.
Между городом и маяком располагался невысокий, тоже поросший вереском холм. Следовало перевалить через него, чтобы добраться до жилища Уве. Наверх вела узкая каменистая тропинка. Во всяком случае, таковой она являлась до начала непогоды. Теперь же вместо нее был покрытый грязью, пузырящийся дождем скользкий склон, и его пришлось штурмовать, словно неприступную крепость Горного герцогства.
Где-то на середине подъема Шерон подняла взгляд вверх и увидела, что, несмотря на мглу, в небо устремляется синеватое сияние. Указывающая путь беззвучно выругалась, уже понимая,         что скоро увидит, и с упорством продолжила подъем, жалея, что не взяла с собой дорожный посох.
Распоясавшийся ветер едва не сорвал с девушки алый плащ и, когда у него это не получилось, отступил, но тут же подло напал сзади, сильно толкнув в спину, пытаясь заставить упасть на колени, а если повезет, то и спихнуть вниз по склону, на камни. Шерон покачнулась, однако устояла, гневно зарычав. Ей не понравилась увиденная с холма картина.
Все живущие в Летосе знают, что если появляется заблудившийся, то пламя рядом с ним меняет цвет. Оно больше не похоже на себя, перестает быть теплым и становится синего цвета. И не важно, где горит — в очаге, в фонаре, на факеле, в костре или же, как сейчас, на маяке.
Ужасающий синий свет заливал окрестности. Волны, каменистая коса, далекие Акульи Зубы, дом Уве, кусты вереска, лица Воцлава и Мика, да и ее тоже, приобрели нереальный, жутковатый оттенок. Это было настолько странно, что несколько секунд она не могла прийти в себя.
Вновь полыхнула молния. Шерон на миг показалось, что она увидела женщину, шедшую вдоль берега. Разумеется, это было чушью. Никого здесь нет. Все люди сидят по домам.
— Ты в порядке? — крикнул ей Воцлав.
— Я не думала, что тут такое! — И обратилась к Мику: — Возвращайся назад! Найди Матэуша или Никласа! Или любого другого! Приведи кого-нибудь из них!
Его кобальтовое лицо с запавшими глазами осталось бесстрастным. Ничего не говоря, мужчина поспешил прочь, и похожая на чрево кита тьма поглотила лодочника. Шерон вместе с Воцлавом начала спуск по извилистой тропке, то и дело оскальзываясь и взмахивая руками, чтобы удержать равновесие.
Стихия бесновалась и ревела, пожирая все остальные звуки. Кувалды били в скалы, уины выли вместе с ветром, и девушка старалась не смотреть туда, где хрипели от ярости свирепые волны. Озлобленное море пугало даже того, кто жил с ним бок о бок целую жизнь.
Им пришлось пройти по далеко выдающейся в воду высокой каменистой косе, куда без труда долетали брызги разбивающихся волн, и каждая из них была величиной с дом, к которому они шли. Шерон смотрела под ноги, боясь поскользнуться на влажных камнях. Она не заметила, как полосатый, сложенный из красноватого камня маяк, построенный мастерами Единого королевства, оказался рядом. Указывающая с облегчением коснулась шершавого, мокрого и ледяного бока строения.
Двухэтажный дом Уве находился тут же и был пристроен к маяку около пятидесяти лет назад.
Шерон ни разу не бывала внутри и не представляла, каково расположение комнат. Это сильно осложняло ее работу, так как заблудившийся может быть где угодно. Единственное, что знала девушка, — с первого этажа можно легко перейти в маяк.
В овчарне безостановочно кричали овцы, и даже непогода не могла заглушить их. Животным, в отличие от людей, не требуется пламя, чтобы понять, что рядом с ними опасность.
Как и думала Шерон, дверь оказалась заперта, а вот ставни Уве, как всегда, закрыть не потрудился, хотя Йозеф его много раз предупреждал, что эта беспечность может дорого ему обойтись. Но теперь девушка была благодарна судьбе, что так случилось.
— Надо разбить стекло! — проорала указывающая на ухо Воцлаву, но тот расслышал ее только со второго раза.
Они нашли невысокое, находящееся на уровне плеч фермера окно. Он достал из-под плаща короткую дубинку и одним мощным ударом уничтожил преграду. Затем очистил раму от торчащих в ней острых осколков.
Мужчина попытался что-то сказать, но Шерон не услышала. Прочла по губам:
— Внизу пять комнат и подвал. Еще подсобка. И выход в маяк. Наверху четыре. И чердак.
Шерон благодарно кивнула, крикнула:
— Жди здесь! Что бы ни случилось, не входи туда, пока горит синий фонарь! Если я не вернусь через полчаса, уходи к холму! И дождись кого-нибудь из указывающих!
Он показал, что понял, и она, взяв его за руку, сильно сжала ее, давая понять, что хочет сказать нечто важное:
— Если увидишь, что я выхожу из дома, но пламя синее, беги без оглядки!
— Знаю! Не в первый раз!
В первую ночь заблудившийся скован местом, где человека настигла смерть. Он не может покинуть дом в течение суток. Лишь после того, как вновь наступит тьма, ему вольно выйти на улицу. Именно поэтому следует указать ему путь как можно быстрее. Любой прохожий, убитый заблудившимся ночью, сам становится точно таким же. Но это правило не касается указывающих, погибших от рук заблудившегося. Их место не сковывает, и они могут бродить, где им только заблагорассудится.
Воцлав вытер рукой мокрое, встревоженное лицо:
— Удачи, девочка! Будь осторожна!
Она ободряюще улыбнулась человеку, который когда-то был дружен с ее отцом. Мужчина подхватил ее за талию, легко, точно пушинку, поднял, и спустя мгновение Шерон, ловкая как кошка, оказалась внутри, на хрустящих под ногами стеклянных осколках. Она в последний раз подумала о Найли, чужом ребенке, который теперь стал ее, и занялась работой.
Сделав пару шагов от окна, девушка прижалась к стене и стала прислушиваться.
Из-за близости моря это оказалось не так-то просто. Шерон поняла, что ей придется полагаться в основном на зрение. Несмотря на то что в комнате царила непроглядная темень, указывающая хорошо видела все в светло-серых оттенках. Грубый стол, трехногий табурет, большой сундук у дальней стены.
И никого.
Здесь неприятно пахло застарелым потом, кислым пивом и гнилым луком. Уве никогда не отличался чистоплотностью.
В соседней комнате горела свеча. Тусклый синеватый свет окутывал дверной проем, ведущий в следующее помещение, зловещей аурой мертвых. Это был единственный выход, а потому Шерон, не сводя с него глаз, плохо слушающимися от холода пальцами расстегнула деревянные пуговицы на алом плаще. С него уже натекла целая лужа. Плащ мешал ей двигаться, поэтому без всякой жалости был сброшен на пол.
Она поправила врезавшуюся в плечо лямку и, все так же настороженно прислушиваясь, развязала тесьму и запустила руку во внутренний карман сумки, нащупав на дне игральные кости. Два маленьких, с виду самых обычных кубика, вырезанных из кости нарвала, со стершимися точками на гранях, с тихим стуком упали на грубые доски.
Шерон прошептала наговор, и костяшки ожили, покатились туда, где случилась смерть. Она почувствовала, как по пальцам левой руки разливается знакомое тепло, как ладонь начинает «печь», и двинулась вперед. Ее поводыри, подстраиваясь под маленькие, осторожные шажки хозяйки, вкатились в следующую комнату.
Девушка застыла на пороге, изучая большой холл, залитый темно-синим светом. Рядом с грубо сколоченным из досок шкафом висели рога северного оленя, служившие вешалкой, а также полки с глиняной посудой. На придвинутом к стене верстаке, где были разбросаны плотницкие инструменты, в невысокой глиняной плошке таял огарок свечи.
Дверей тут было две, они находились друг против друга, одна вела на улицу, вторая — во внутренние помещения. Кости недвусмысленно остановились перед ней, предлагая Шерон нырнуть в чрево затаившегося дома.
Возможно, заблудившийся почувствовал ее, и если ему хватило ума спрятаться, а такое порой бывает, то рано или поздно он проявит себя. Тварь может быть где угодно, и оставалось надеяться, что та здесь одна. Указывающая путь не знала, кто умер, Уве или его жена, но если выходец той стороны убил человека, то где-то в доме прячутся двое, а это уже серьезный вызов.
Разум говорил ей, что лучше дождаться Йозефа или еще кого-нибудь из своих, прежде чем рисковать головой, но профессиональная гордость не позволяла оставаться на месте. Она лучшая из указывающих города, это признает даже старик. Шерон чаще всех них сражалась с заблудившимися и попадала в такие ситуации, в которых не была даже Клара, славящаяся своей отчаянностью. Ждать помощи позорно.
Шерон старалась двигаться так, чтобы проход в коридор все время находился перед глазами. Перемещаясь боком, точно краб, добралась до входной двери.
Засов был тяжелым, и она подняла его лишь с третьего раза, аккуратно прислонила к стене, толкнула дверь плечом, впуская внутрь грохот волн. Теперь никому не придется влезать в окно. Да и ей, если что-то пойдет не так, будет легче выбежать из здания.
Тонким стальным стилосом, извлеченным из сумки, Шерон нацарапала на темном косяке цепочку корявых символов и, удовлетворившись проделанной работой, убрала его обратно. Выход для заблудившихся закрыт.
Несколько раз глубоко вздохнув, она отринула волнение и направилась в сторону неосвещенного коридора.
Сосредоточенность, холодный расчет, спокойствие, внимательность, осторожность. Пять составляющих успеха в работе указывающих путь. Это правило вбил в нее Йозеф, когда она была еще ребенком и ее дар только пробуждался.
Тишина, запах воска, лука, отсыревших тряпок. Напротив находилась лестница на второй этаж. Направо от нее — три оставшиеся комнаты первого этажа. Все двери закрыты. Налево — предбанник, переход к маяку.
Кости, повинуясь ее жесту, покатились туда, Шерон сделала несколько шагов следом за ними и тут же резко повернула голову, вслушиваясь в почудившийся шорох. Это не был постоянный рокот шторма. Ей показалось, что едва различимо скрипнула половица где-то наверху.
Сердце стукнуло, замерло и застучало с удвоенной силой, Шерон застыла, не сводя глаз с лестницы. Прошло три долгих, тягучих минуты, но больше ничего услышать не удалось. Мрачный грязный дом, окутанный во все оттенки серого, словно бы насмехался над непрошеной гостьей. Если на втором этаже кто и есть, то он не спешит появляться.
Она быстро прикинула варианты, и по пальцам левой руки пробежали гневные белые искры. Шерон решила повременить с подъемом наверх, хотя не сомневалась, что там кто-то прячется, и предпочла следовать за игральными костями в сторону маяка. Она воткнула стальной стилос в щель между досками, легонько стукнула по нему ногтем. Сквозь серый металл проступил белый блеск, и через несколько мгновений стилос засиял снежным светом. Заблудившийся не пройдет дальше по коридору в комнаты, которые уже успела проверить девушка.
В переходе между домом и маяком хранили лук. Вязанки бледных проросших луковиц висели в прикрепленных к потолку мелкоячеистых рыбацких сетях, источая вокруг себя неприятный, застарелый запах и распространяя его по всему дому. Шерон постаралась миновать это место как можно быстрее.
На первом этаже маяка горел синий фонарь. Полукруглые стены, сваленные в дальней части помещения лопаты, кирки, какие-то железные воронки, перевернутая бочка из-под масла, низкий потолок и узкая винтовая лестница, уводящая вверх.
Кости, точно живые, одна за другой с нетерпением вскочили на первую ступеньку. Шерон вздохнула и поспешила за ними. Миновала первый виток лестницы, и сверху стало проникать пока еще бледное синеватое свечение. Где-то на середине пути кубики, подпрыгнув, сухо стукнулись друг о друга и остановились.
Она разочарованно поджала губы, разглядывая растекшееся по ступеням небольшое бурое пятно. Ее указатели говорили, что именно здесь кто-то умер.
Но тела не было. Заблудившийся ушел гулять в поисках живых.
Шерон обмакнула палец в жидкость, понюхала. Пятно не имело ничего общего с кровью. Вино. Смотритель маяка при жизни любил заложить за воротник. Вот и допился на свою беду. Наверное, спьяну не смог удержать равновесие и, покатившись по лестнице, свернул себе шею.
Она поискала глазами бутылку, но не нашла ее — видно, та упала вниз, — подобрала ставшие бесполезными костяшки, спрятала их в сумку и преодолела еще три витка до застекленной давно не мытым стеклом круговой площадки.
Никого.
Лишь огромное синее пламя танцевало в отведенном для него месте, отражаясь во вращающихся зеркальных поверхностях и кристаллической линзе.
Маяк по возрасту не уступал Единому королевству, но до сих пор работал исправно — надо всего лишь наливать масло в емкость и поворачивать бронзовый ключ древнего, созданного волшебниками механизма.
Не удержавшись, всего лишь на мгновение Шерон подошла к окну и взглянула туда, куда падал медленно ползущий кобальтовый луч света. С высоты бушующее море казалось бескрайним, изменчивым, морщинистым синим полотном, находящимся в бесконечном движении. Корабль, налетевший на Акульи Зубы, уже давно исчез в пучине. Поежившись от увиденного, указывающая начала быстро спускаться. Она желала покончить со всем этим как можно скорее.
Задержав дыхание, девушка миновала луковое хранилище, оказалась в коридоре и тут же услышала из дальней комнаты первого этажа приглушенный вскрик, а затем сильный удар, словно что-то тяжелое с размаху врезалось в стену. Левая ладонь Шерон вспыхнула белым светом, пульсирующим в такт биению ее сердца.
Она не бросилась на звук сломя голову, но и медлить не стала. Толкнула дверь, чувствуя, как свет добрался до плеча, и видя, что к потолку воспаряют острозвездные искры, распространяя вокруг себя запах свежих апельсинов, таких редких в герцогстве Летос.
Заблудившийся оказался в комнате с едва горящим очагом. Та была самой дальней по коридору и самой просторной. Тварь пыталась прорваться в небольшую кладовку, где посчастливилось спрятаться жене смотрителя маяка. Дверь пока держалась, но доски уже трещали. Заблудившийся атаковал преграду молча, кидаясь на нее с разбегу, словно рыба, которая пытается выброситься на берег.
Ни звука, ни хрипа, ни стона. Не в правилах потерянных душ разговаривать с живыми. Шерон вошла настолько тихо, что он ее не услышал, слишком занятый попыткой добыть себе живую плоть.
— Отстань от нее! — сказала девушка.
Он тут же проворно обернулся на звук, разом забыв о спрятавшейся жертве.
Раньше это действительно был Уве.
Внешне он выглядел точно так же, как и при жизни. Сухой, сгорбленный, в неряшливой одежде, с красным от вечного пьянства, неприятным лицом, он не вызвал бы ни у кого опасений, если бы не зубы и глаза.
Первые больше не были человеческими, каждый из них напоминал волчий клык. Большие, с половину мизинца Шерон, желтые и изогнутые, они едва помещались во рту. Девушка знала, на что способны такие вот зубки, и видела, как они могут вырывать целые куски плоти из живых людей.
Что касается глаз, то их и вовсе не было. Глазницы заблудившихся пусты. Именно поэтому заключенные в мертвые тела озлобленные души не могут найти дорогу на ту сторону.
Он оскалился, чувствуя свет, исходящий от указывающей, но не смог сдержать своей ненависти и жажды крови. Бросился к ней с невиданным проворством, а затем взвился в воздух в длинном прыжке. С левой руки Шерон сорвался сгусток света, ударил противника в лицо, и тот, будто врезавшись в невидимую стену, рухнул на пол. Попытался встать, обратив к ней безглазое лицо, словно пытаясь запомнить, и рассыпался на миллиард белых искорок, оставив после себя только память. Спустя несколько недолгих секунд искры остыли и превратились в ничто. Душа заблудившегося нашла дорогу на ту сторону.
Указывающая, подойдя к кладовке, услышала сдавленные рыдания.
— Нора, это Шерон. Открой, пожалуйста.
Тишина.
— Нора, он ушел и никому больше не причинит вреда.
Послышался звук отодвигаемой мебели, и дверь с потрескавшимися досками приоткрылась всего лишь на дюйм. В следующее мгновение рыдающая от пережитого жена смотрителя маяка оказалась в объятиях Шерон. Указывающая гладила перепуганную женщину по голове, словно она была маленьким ребенком, а не той противной теткой, когда-то гонявшей мокрой тряпкой ее и других детей, чтобы не играли возле ее дома.
— Все хорошо. Все хорошо, слышишь? Опасность миновала.
Нора сотрясалась от плача.
Шерон говорила с ней так же, как с Найли, чтобы хоть как-то успокоить, но вдруг осеклась, не закончив предложение. Ей показалось, что все у нее внутри все начало покрываться льдом.
Угли в очаге продолжали мерцать синим.
— Кто еще был в доме кроме вас? — Голос у нее стал резким, взгляд метался по разом ставшему зловещим помещению.
Темный стол, сдвинутый шкаф, за которым мрак был особенно густым, раскрытая дверь в кладовку.
— Что? — Нора подняла заплаканное лицо.
— Кто еще был в доме?!
Жена Уве тоже увидела, какого цвета пламя, и заскулила от страха. Шерон пришлось повторить свой вопрос еще дважды, очень спокойным голосом, чтобы ее услышали.
— Лукаш. Кожевник из Сбрына. Они вместе пили, — прошептала Нора.
— Иди обратно. Закройся и не выходи.
Ее не надо было упрашивать. Жена смотрителя юркнула обратно, захлопнула дверь.
Шерон вновь достала игральные кости. В тот раз она думала об Уве, и они привели ее к тому месту, где он умер. Теперь следовало найти кожевника.
Она не испытывала радости от предстоящей встречи. При жизни Лукаш походил на медведя, такой же здоровый, лохматый и свирепый. Оставалось лишь догадываться, во что он превратился теперь.
Указывающая успела добраться до развилки, ведущей на маяк, когда заблудившийся с грохотом сбежал по лестнице со второго этажа. Она вскрикнула, отшатнулась, швырнула в него белым пламенем, споткнулась о порожек и упала, больно стукнувшись локтями. Ее магия пропала впустую, прошла над плечом кожевника, ударилась в стену и растворилась в ней.
Он, гремя сапогами, миновал последние четыре ступеньки. Часть его шеи была разорвана волчьими зубами, кровь пропитала одежду, пустые глазницы смотрели только на Шерон. Она проворно отползла назад, и ее пальцы сжались на воткнутом в доски пола холодном стилосе. Девушка рванула его на себя, а затем, словно нож, метнула в нависшую над ней жуткую фигуру.
Кидать ножи учил ее Димитр, еще когда они были детьми, и этот опыт никуда не делся. Острый стержень белым копьем воткнулся в грудь заблудившегося, сверкнул, словно зеркало, от которого отразились солнечные лучи, и с противником произошло то же, что и с Уве.
Он рассыпался на миллиард снежных искр, на мгновение осветив грязное помещение, и оставил Шерон в одиночестве.
Она все еще сидела на полу, слушала, как за стенами ревет море, и старалась взять себя в руки.
Ее била крупная дрожь.

— …Мне надо домой, — сказала Шерон, глотнув теплого сладкого отвара из душицы и земляничных ягод.
Металлическая кружка приятно грела руки, и, если бы не девочка, она бы никуда не ходила целую вечность.
— Скоро я тебя отпущу, — пообещал Йозеф.
— Найли…
— С ней ничего не случится. Рассвет через полчаса. Хватит бродить по улицам в темноте. Пей. Тебе следует восстановить силы.
Ее учителю шел седьмой десяток, но он все еще выглядел крепким кряжистым дубом, и только хорошо знающие его могли заметить, как сильно он сдал в последнее время. Седые волосы напоминали паклю, бороды Йозеф не носил, отчего был виден изуродованный подбородок — двадцатилетней давности память о встрече с заблудившимся.
— Отлично справилась. — Он снял чайник с огня, поискал чистую кружку.
Шерон благодарно улыбнулась, не став удивляться, что на этот раз Клара одобрительно кивнула, полностью соглашаясь с главой их ордена. Вторая по возрасту в городе указывающая считала Шерон легкомысленной девчонкой и недолюбливала ее, хотя и признавала талант ученицы Йозефа. Сейчас она водила пальцами с аккуратно постриженными ногтями по брошенной на стол кожаной куртке.
В комнату вошла Иолата. Ученице Клары совсем недавно исполнилось пятнадцать.
— Как Нора? — спросил ее Йозеф.
Он выглядел уставшим.
— Уснула. — Нос у девушки был смешной, пуговкой. — Как рассветет, я попрошу кого-нибудь из города побыть с ней.
Чувствуя на языке вкус мяты и лесных ягод, Шерон постепенно приходила в себя. Указывающие пришли к маяку, когда все уже было кончено, но она все равно была благодарна им за компанию. Ночь выдалась тяжелой, шторм не утихал, и этот ужасный, грязный, неопрятный дом не добавлял ей хорошего настроения.
— Кто остался дежурить? — спросила она.
— Подняли с постели Матэуша. — У Клары была приятная улыбка. — Сейчас он делает последний обход. Иолата, налей мне, пожалуйста, кипятка. Что там за утопленника принесло?
— Я мало что узнала от него. Корабль пришел из Пограничного за остатками шерсти. Они попали в шторм и налетели на Акульи Зубы. Он сказал, что его вытащили уины.
Клара фыркнула:
— Уины? Во время шторма? Они считают, что мы — их законная добыча. Димитра ведь тоже утащили в такую погоду. Чем этот пришлый лучше его?
Шерон поставила опустевшую кружку на стол:
— Видимо, лучше, раз жив. Мне надо идти. Я в порядке.
Йозеф коснулся ее лба шершавой холодной рукой:
— Хорошо, ученица. Иди. Тебя все равно не остановишь.
— Ребенок мешает твоей работе, — сказала Клара.
Шерон никак не прореагировала на эти слова, хотя сердце ее болезненно дрогнуло.
— Оставь ее, — нахмурился Йозеф.
— Я всего лишь сказала правду, — отозвалась та.
— Правда заключается в том, Клара, что сегодня должна работать ты, а не я. Когда начинается моя смена, я не думаю о ребенке. Ты должна быть очень благодарна, что сегодня я помогла тебе. — Шерон оставалась доброжелательной.
Во всяком случае, внешне.
Она встала из-за стола, взяла лежащий на стуле плащ.
— Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю, — мягко повторила Клара. — У указывающих не может быть собственных детей. Наша миссия брать учеников, а не…
— Найли моя. Так уж получилось. Я о ней забочусь. И покончим на этом.
Шерон застегнула пуговицы, больше не глядя на свою извечную противницу.
Иолата смотрела хмуро, она не любила, когда кто-то сомневается в авторитете ее учительницы. Но Шерон это не трогало.
— Воцлав и Мик доведут тебя, — проронил Йозеф.
— Хорошо. Отправьте кого-нибудь к семье Лукаша. Им надо сообщить.
— Уже сделано. Отдыхай.
Она кивнула и не прощаясь покинула кухню.
Воцлав и Мик были в холле, возле двери, и, когда Шерон появилась, без всяких слов вышли на улицу следом за ней. Небо медленно светлело, и это было единственным изменением. Ветер не успокоился, грязно-серое море бушевало и ревело, дождь лил как из ведра. Поплотнее запахнувшись в плащ, указывающая направилась по каменистой тропинке к холму.
В полном молчании люди добрались до города, когда ночь доживала последние минуты. Мир стал бесцветным, огоньки за стеклами висящих над дверьми фонарей потускнели и казались жалкими, уставшими, вот-вот грозящими погаснуть до наступления следующего вечера.
Но улицы все еще оставались пусты. Жители Летоса предпочитали покидать дома не с первыми лучами, а только после того, как край солнца покажется над морем.
Возле приметного перекрестка Воцлав окликнул Шерон. Она обернулась, и он спросил:
— Могу я пойти домой? Жена будет волноваться. Уже утро.
— Конечно. Мне осталось пройти переулок. Спасибо тебе за помощь.
Он сумрачно кивнул, обменялся прощальным рукопожатием с Миком и, сгорбившись, поспешил в северный район.
— Я провожу тебя, — сказал ей Мик, и она не стала возражать, хотя стоило отказать, чтобы не вселять в него ложные надежды.
Когда Шерон оказалась на своей улице, ей хватило всего лишь одного взгляда, чтобы понять, что случилось. Забыв об усталости, дожде и холоде, она бросилась к своему дому.
Фонарь горел синим пламенем.
— Ауша! — простонала она.
Ее захлестнул шквал эмоций. Страх, неверие, отчаяние, ужас, боль, беспомощность. Но она была указывающей путь и взяла себя в руки. Стала твердой как скала, отринув сомнение и нерешительность. Там была Найли, и ей требовалась помощь.
Шерон словно тигрица бросилась к дому, в отчаянии рванула дверь, но та была заперта. Девушка заколотила в нее, уже понимая, что ответа не дождется. На улице полностью рассвело, наступило утро, и тем страшнее было видеть синий огонек в фонаре.
— Надо сказать Йозефу! Вместе вы… — начал Мик.
— Нет! — зарычала она. — Времени мало!
Гадкий голосок в ее голове сказал, что, возможно, уже поздно, в доме было три человека, но Шерон гневно приказала ему замолчать.
— Как ты собираешься проникнуть туда? — спросил Мик.
Она уже снимала плащ:
— Как в детстве, когда мы с Димитром…
— Ты с ума сошла?! — вскричал тот. — Нельзя же…
— Можно! И меня никто не остановит.
— Ветер сильный. Ты можешь не удержаться!
Шерон лишь перебросила сумку себе за спину и положила руки на знакомую кладку. В последний раз она проделывала это лет двенадцать назад, но до сих пор помнила, как следует двигаться.
Если держаться за водосточную трубу, ставить ноги в едва видимые выемки между камнями и быть достаточно ловкой, то, оказавшись на уровне второго этажа, можно потянуть за железную скобу. В последний раз ею пользовались очень давно, и примитивный механизм, поднимающий щеколду, основательно износился.
Напрягая мышцы, со стоном, она вытащила скобу на два дюйма и начала спуск обратно. По дороге ее едва не сорвал порыв ветра. На землю Шерон спустилась вымокшей до нитки и стучащей зубами от холода.
Она отмахнулась от Мика, который попытался отдать ей плащ, ловко, несмотря на длинную юбку, перепрыгнула через низенькую ограду и по голым цветочным клумбам, вдоль замшелой стены, высокой поленницы, укрытой сверху просмоленными досками, бросилась к сараям. Там, в стене дома, была старая, ржавая, закрытая колесом от телеги и прочим мелким хламом металлическая дверца.
Мик в два счета раскидал мусор, и Шерон, встав на колени, распахнула ее. Подобные калитки во многих жилищах именно для тех случаев, когда дом заперт изнутри, там заблудившийся, и внутрь нельзя попасть ни через двери, ни через окна. Секрет, где поднимается щеколда, знали только жильцы, хотя особой нужды бояться людей ни у кого не было. Воровать, когда надеешься лишь на помощь соседа, в Летосе давно не принято.
Шерон убрала влажные волосы со лба:
— Не входи со мной.
— Их там двое. Или… — Он запнулся. — Трое. Тебе нужна помощь, и ты это прекрасно знаешь.
Она не хотела брать его с собой, но и времени спорить с ним не было. Поэтому сказала:
— Решай сам. Там опасно. И есть шанс, что я не смогу тебя защитить.
Земляной пол узкой норы, в которой пахло плесенью, сыростью и мышиным пометом, был засыпан давно сгнившей соломой. Раньше Шерон пролезала здесь юрким ужом, и никто, ни Димитр, ни другие ее друзья не могли угнаться за проворной девчонкой. Теперь же ей пришлось как можно плотнее прижиматься к земле, потому что низкий потолок был совсем рядом.
Преодолев восемь ярдов, она осторожно попробовала поднять деревянный люк у себя над головой, молясь Шестерым, чтобы Ауша не завалила его каким-нибудь барахлом. Боги услышали ее, люк открылся, и она, оказавшись в маленькой темной кладовке, где в углу стояли лопаты и метлы, а вдоль стены высились грубые ящики с клубнями, подошла к двери. Мик, тяжело сопя, выбирался из-под дома следом за ней.
Холл был пуст, хотя она видела даже отсюда, что комната Ауши открыта, а четки Шестерых разорваны и бусины рассыпаны по всему полу. За ее спиной грохнул засов — Мик отпер дверь. В третий раз за неполные сутки Шерон достала из сумки игральные кости.
Она не успела ничего сделать, так как незрячая старуха с исцарапанным лицом и растрепанными волосами выскочила из спальни и бросилась в их сторону. Шерон хладнокровно встала на пути бывшей няни, закрыв собой отшатнувшегося от ужаса Мика, и ударила наверняка, как ее учили, без сомнений и колебаний. Заблудившаяся уже не тот человек, которого она любила и о котором заботилась. Здесь не может быть жалости.
Белый свет окутал клыкастую старуху и погас. Указывающая даже не успела удивиться, как та оказалась рядом и оттолкнула девушку в сторону. Сил той, что когда-то являлась Аушей, было не занимать. Шерон, охнув, отлетела к стене, слыша вопль Мика, и, несмотря на боль от падения, ударила в покатившиеся по полу тела раз, другой, третий.
Живому этот свет не мог причинить вреда, а мертвого должен был отправить на ту сторону. Но не на этот раз. Старуха встала, а Мик с разорванным горлом и неестественно повернутой головой остался лежать на полу.
По бледным губам и острому подбородку заблудившейся текла кровь. Пустые черные глазницы повернулись в сторону остолбеневшей, ничего не понимающей Шерон. И Ауша рассыпалась, как это бывает с каждым заблудившимся, который встретится с указывающей путь.
Девушка продолжала смотреть туда, где лежал мертвый Мик, на расползающееся под ним пятно крови. Она не могла понять: как могло случиться такое?!
— Найли! — Ужас заставил ее вскочить и кинуться вверх по лестнице.
Тело Джуна лежало перед детской, голова была оторвана и отброшена на несколько ярдов в сторону. Шерон толкнула дверь и застонала от отчаяния. Кроватка была пуста.
Ей понадобилось немного времени, чтобы обойти все комнаты и понять, что ребенок бесследно исчез из запертого дома. Пламя до сих пор горело синим.
Она услышала шаги в гостиной, осторожно вышла туда и увидела человека в капюшоне.
— Поговорим, указывающая? — спросил он.
И Шерон, растерянная, подавленная и ничего не понимающая, сделала машинальный шаг назад. Ей показалось, что из-под капюшона на нее смотрит сама тьма.

Глава восьмая
ШАУТТ

Признаюсь — мне страшно. В мир пришла тьма, и земля заполнена безглазыми заблудившимися. Мы живы лишь благодаря надежным стенам замка Нимад. Я, как комендант крепости, пустил в нее всех, кто смог пережить Катаклизм и уцелел в первую ночь ужаса. Пламя моей свечи горит синим, я пишу эти строки, а внизу, в разоренном городе мелькают зловещие тени мертвых. Мы не знаем, что случилось и уцелели ли еще какие-нибудь города кроме нашего. Шаутты ночами собираются под стенами. Остается лишь молиться Шестерым и надеяться на чудо.
Дневник коменданта Аранта,
графа дер Стеча, будущего герцога Летоса.
3-й день после Катаклизма

Тэо сел на кровати, все еще чувствуя на коже холодные нечеловеческие пальцы, вытаскивающие его из темной бездны. Горло до сих пор саднило от соли, и он был благодарен хозяйке за кувшин воды, оставленный на прикроватном столике.
Пружина выпил где-то половину, прежде чем горечь отступила.
Комната, которую ему выделили, была маленькая, но теплая, потому что через нее с нижнего этажа на крышу проходила печная труба. Он не знал, сколько спал, но, судя по бледному свету, сочащемуся из окна, и продолжавшемуся дождю, — недолго. Было утро, и акробат прекрасно слышал грохот моря за толстой каменной стеной.
Прислушиваясь к этим мерным ударам, точно тарану, бьющему в городские ворота, Пружина поежился. Понимал, что ночью уцелел лишь благодаря чуду и странной благосклонности уин.
Его одежда отсутствовала. Деньги, найденные в потайном кармане, аккуратно лежали рядом с сумкой, словно хозяйка показывала, что чужого ей не надо. Также она поделилась вещами с гостем. Рядом с плотными штанами он нашел серую льняную рубаху и свитер грубой вязки, из темной овечьей шерсти. Размер оказался не его, чуть тесноват в плечах, но он все равно был благодарен за эту доброту. В Летосе было гораздо холоднее, чем на материке, и оставалось лишь сказать спасибо тем, кто о нем позаботился.
Акробат натянул штаны, прислушиваясь к себе и понимая, что жжение на спине никуда не делось, просто ослабело, чтобы Тэо почувствовал его сразу. Он подошел к узкому зеркалу, стал к нему спиной, обернулся через плечо, разглядывая видимую часть рисунка. Не имело смысла убеждать себя, что ничего не изменилось.
Изменилось.
«Отростки» водоворота сплетались между собой в косу и еще ближе подобрались к левому плечу.
— У тебя не так уж много времени, приятель, — серьезно сказал он своему отражению.
Лавиани была права. У него с каждым днем все меньше шансов. Стоит поговорить с кем-нибудь из указывающих. Конечно, если они захотят с ним разговаривать, а не прикончат сразу, как какого-нибудь заблудившегося.
Тэо не исключал такой возможности.
Он оставил сумку и деньги на столике, спустился вниз. В зале горел очаг и, греясь у огня, сидел седовласый мужчина, укрывший ноги толстым клетчатым пледом сине-зеленого цвета.
— Доброе утро, — поприветствовал его акробат, но тот даже не повернул головы.
Из кухни вышла Ирма — женщина, которая по просьбе девушки в алом плаще дала ему приют. Немолодая и грузная, она улыбнулась ему. Вытирая мокрые руки о вышитое полотенце, сказала негромко:
— Доброе. Мой сын слышит лишь шторм да песнь уин.
— Сын? Но он старше, чем…
Она вздохнула:
— Он китобой. Был им. Три года назад его корабль прибило к Проклятым островам. Калей единственный, кто осмелился сойти на берег за водой. Лишь Шестеро ведают, что он увидел, но вернулся уже стариком. Ты голоден?
Тэо кивнул, покосившись на мужчину, который, как и прежде, продолжал смотреть в одну точку.
— Садись за стол. Сейчас накормлю.
Она принесла ему огромную миску рыбной похлебки с морковью, хлеб и ветчину. Села напротив, наблюдая, как он ест.
Было вкусно, и Тэо старался не торопиться, чтобы не обжечься.
— Я постирала твою одежду.
— Спасибо.
— Ты первый, — сказала Ирма, и ему послышалось в ее голосе благоговение. Видя, что он не понимает, женщина добавила: — Первый, кого отдало море во время шторма не знаю за сколько лет.
— Мне просто повезло.
— Быть может, и так, торговец.
— Я не торговец. Просто пассажир. О других выживших что-нибудь слышно?
Она с сожалением развела руками:
— Я ничего не знаю. Но вряд ли. Море и так было щедро в эту ночь. Нельзя ждать от него большего, чем оно дало нам.
Акробат нахмурился. Ему было жаль, что Лавиани погибла. Пускай они и были знакомы совсем недолго, и она вела себя довольно странно, но эта женщина нравилась ему, несмотря на весь ее колючий характер.
— В Нимаде есть постоялый двор?
— Да. Но сейчас он закрыт. Людей в городе мало. Все уехали в Арант, на осеннюю ярмарку. Можешь оставаться у меня.
— Спасибо. Я заплачу.
— Нет! — резко возразила та. — Я не возьму денег с того, кого отдало море. В Летосе так не поступают.
По ее лицу он понял, что возражать бесполезно.
— Девушка, которая меня нашла. У нее был красный плащ. Я слышал, что такие в Летосе носят только указывающие. Это так?
— Шерон? Ты прав, она из тех, кто защищает наш город.
— Я могу с ней встретиться? Поблагодарить за то, что она сделала? — Он решил не говорить об истинной причине этой встречи.
— Ты спрашиваешь разрешения у меня, Тэо?
— Просто интересуюсь. Вдруг ваши указывающие не общаются с простыми людьми.
Она рассмеялась:
— Вы, жители материка, вечно придумываете о нас глупости. Шерон и другие указывающие не герцоги в высоких замках. Они наши соседи. И не гнушаются других. Небось ты слышал, что они само зло, раз умеют справляться с другим злом, и из их рта летит огонь? Сказки об асторэ, мэлгах и шауттах хороши для детей. Но когда вырастаешь, не очень-то в них веришь. Уверена, Шерон с удовольствием побеседует с таким красавчиком, как ты.
— Как мне ее найти?
Хозяйка выглянула в окно, отмечая, что дождь наконец-то заканчивается, а деревья перестали сгибаться дугой. Шторм уходил на запад, выпуская полупустой Нимад из своих объятий.
— Вижу, тебе не терпится. Пройдешь до конца улицы, затем повернешь направо, и до тупика. Если хочешь добраться быстро, не плутая по переулкам, то иди через овечьи пастбища. Только к холмам не ходи, там старый замок и место дурное.
— Дурное?
— Семья Вебер живет недалеко от развалин. Сыновья старика — свиньи и грубияны. Они никого не жалуют, и мы их месяцами не видим. Если не хочешь, чтобы поколотили, выбери правую тропинку, вдоль вереска. Увидишь впереди дома. Шерон живет в том, который с коньком на двери. Постой! Вот торопыга! На вешалке плащ. Возьми его.
— В городе не опасно?
— В смысле шныряют ли по улицам заблудившиеся? Только не в Нимаде. Но с темнотой тебе лучше вернуться назад, и не потому, что на тебя кто-то нападет. Просто я буду волноваться, если мой гость заплутает.
Когда он вышел на крыльцо, то увидел валяющийся на ступенях ржавый обруч в виде змеи, кусающей собственный хвост. Удивленный, поднял его, не обращая внимания на то, что пальцы испачкались от рыжего налета ржавчины. Его внимательные золотистые глаза цепко изучали каждый дюйм старого куска железа.
— Ирма, что это?
Она выглянула из дома, пожала плечами:
— Барахло. Мой сын принес эту штуку, когда еще был совсем маленький. Давно собираюсь выбросить.
— Где он ее взял?
— В развалинах. Где-то возле замка. А что?
Акробат протянул предмет женщине:
— Не выбрасывай. Старая вещь, времен Единого королевства. На материке за нее тебе дадут три марки.
— Большие деньги. Но я не собираюсь на материк. — Она все же взяла железку, держа ее недоверчиво. — Кто будет платить за это?
— Поверь, я не шучу. Когда вернусь, обязательно расскажу, кому можно ее продать.
Они попрощались, и он пошел по пустынной улице, мимо домов с закрытыми ставнями. Было видно, что в них давно никто не живет.
Дождь окончательно перестал, но было сыро и влажно. Море не успокаивалось, гремело, и акробат видел огромные волны, когда заглядывал в переулки, ведущие к высокому берегу.
Какой-то мужчина чинил на крыльце старые сапоги и, увидев незнакомца, отложил свое занятие.
— Что забыл чужеземец в нашей дыре?
— Сам не знаю, — искренне ответил Тэо.
Собеседник в ответ усмехнулся:
— Надеюсь, ты в курсе, что скоро у нас можно основательно застрять?
— В смысле?
— Это, — взмах в сторону моря, — всего лишь небольшое волнение. Оно успокоится, и начнется Последняя Пауза. Перед настоящими штормами. Спокойная вода продержится недели две, а затем произойдет самое веселье. Даже уины уходят на глубину. Меня, кстати, Форшем зовут. Ты у Ирмы остановился, что ли?
— Да. И долго продлятся шторма?
— До весны.
Тэо присвистнул. Торчать здесь так долго не входило в его планы. Если ему повезет и указывающая поможет, он постарается уехать как можно скорее.
— Вам, чужакам, зимой у нас тяжко. Была в прошлом году парочка «счастливчиков» из варенских торговцев. Чуть в море с тоски не кинулись.
— Ну это все равно лучше, чем убегать от ваших заблудившихся.
— Тоже верно. Хочешь совет? Когда фонари становятся синими — прячься. Чего? Неужели я первый?
Тэо недоуменно нахмурился:
— Не понимаю.
— Первый, кто подколол тебя. Ну дела! Скажу своим, не поверят. Да расслабься ты. Это обычная шутка на Летосе. Мы относимся к своим мертвецам очень серьезно, и то, что иногда происходит ночами, не считаем поводом для смеха. Но все меняется, стоит появиться чужеземцу. Многие не удерживаются, чтобы не поддеть прохожего. Перед чужаками Летосу нечем гордиться, кроме ночных страхов. Небось в других герцогствах рассказывают, что на любом постоялом дворе здесь есть стол, за которым сидят шаутты?
— Бывает и такое.
— Не сомневался. Ладно, еще увидимся.
По дороге Тэо встречал немногочисленных людей и ловил на себе заинтересованные взгляды. Его остановили лишь раз. Двое мужиков в парусиновых плащах спросили:
— Не видал человека с маленьким ребенком?
— Нет.
— Встретишь такого — сразу скажи любому жителю. Хорошо?
— Да.
Они поспешили по пустой улице, осматривая запертые двери. Он проводил их взглядом и, как и советовала Ирма, направился через пастбище с короткой, выщипанной овцами травой. Ветер, не сдерживаемый стенами домов, лютовал, и акробат мысленно поблагодарил гостеприимную хозяйку, снабдившую его теплой одеждой. Грязная тропинка раздваивалась. Одна вела в дальнюю часть города, другая к холмам, у подножия которых виднелись развалины.
Тэо остановился, думая о том, что, если он придет к указывающей не прямо сейчас, а чуть позже, ничего не случится. Им двигала не жажда наживы, а всего лишь любопытство. Он знал истории о знаменитом замке Нимада, замке Альбатроса, за стенами которого скрывались жители города сразу после Катаклизма, когда вернувшееся море залило почти все земли, а погибшие ночью внезапно ожили и стали нападать на людей. Тогда крепость спасла многих и продержалась до той поры, пока не пришли те, кого потом назвали указывающими.
Пружине очень хотелось посмотреть на развалины, которые создал сам Гвинт, один из лучших учеников Скованного. Замок Нимада был такой же легендарной постройкой, как крепость Калав-им-тарк, где шаутты удерживали Арилу и ее сестру Нейси.
К цели пришлось подниматься по каменистой тропе. Он видел, сколь стары и обветшалы стены и как сильно они заросли зеленым налетом мха. Секция западной башни лежала в руинах, ров давно исчез, и развалины древнего колосса выглядели жалко. За тысячу лет от него почти ничего не осталось.
Море рокотало все тише, и к его острому запаху присоединился аромат сырой земли и сухой травы. Пастух, гнавший овец недалеко от того места, где шел Тэо, проводил незнакомца удивленным взглядом, но не окликнул.
Перед замком высилась пустынная и мрачная роща. Птицы уже давно умчались на юг, подальше от скорых холодов и голода. Ветви шелестели, деревья переговаривались друг с другом. И казались такими же недружелюбными, как гратанэхи, создания эйвов, охранявшие их леса от чужаков.
Сразу за деревьями начиналось то, что уцелело от оборонительной стены. Акробат пошел вдоль нее, уже через двадцать шагов найдя пролом. Справа от рощи, уходя в сторону холодных лугов, тянулись развалины старых кварталов Нимада. Пока не случился Катаклизм, город был в пять раз больше нынешнего.
До башни, точнее, до ее останков, торчащих из земли, точно сколотый, гнилой зуб, было шагов восемьдесят. Вокруг рос кустарник и невысокие березы. На «вершине» укрепления аисты свили большое гнездо. Судя по его неряшливому виду, оно было старым и таким же заброшенным, как и все вокруг.
Тэо огляделся, увидел далеко-далеко, за холмом, поднимающийся дымок. Должно быть, именно там жили недружелюбные ребята, которые не любили, чтобы их посещали гости. Он не считал, что они представляют для него угрозу, так как не собирался лезть на территорию фермы.
На траве были видны старые следы. Пружина увидел две оплывшие ямы, судя по всему — раскопы, земля вокруг них была разбросана так, словно тут рылось стадо свиней. Порода была черной, что говорило о пожаре, некогда бушевавшем здесь. Тэо наклонился над ней, испачкал пальцы и нашел несколько косточек. Черных, лакированных и с первого взгляда похожих на осколки дерева или керамики. Они были безразлично выброшены, словно ненужный мусор. Тэо отправил их обратно в яму и аккуратно присыпал.
Мертвые, кем бы они ни были, заслуживали хоть какого-то почтения. Им ни к чему лежать под открытым небом, дождем, ветром и снегом.
Возле низкой башни, в очередном раскопе, снова нашлись человеческие останки — фрагменты ребер и берцовых костей.
Акробат лишь покачал головой, пробормотав:
— Никакого уважения, шаутты вас забери.
В земле то и дело попадались какие-то черепки, сглаженные песчинками кусочки стекляшек. Неожиданно его пальцы нащупали длинный комок глины. От прошедшего дождя она была влажной.
Акробат не спеша очистил свою находку и с интересом изучил бронзовый ребристый стержень длиной чуть больше четырех дюймов. Пружина сполоснул его в ближайшей луже, подышал на небольшой выступ, потер его об одежду.
Криво улыбнулся улову.
Череп, изображенный на стержне, несмотря на миниатюрные размеры, выглядел зловеще. Жуткое впечатление облику добавляли не только узкие глазницы и распахнутый в немом крике зубастый рот, но и пламя, охватывающее его с двух сторон. Довольно известный символ прошлого. Тэо слышал о нем, но до сих пор никогда не встречал.
Не водоворот той стороны, но ничуть не лучше. Знак поклонников демонов, некромантов, которых топили в море во времена Единого королевства. Предков указывающих.
Он подержал стержень на ладони и без сожаления бросил в яму. Конечно, тот стоил хороших денег, но алчность никогда не побеждала его разум. Пружина умел оценивать риски и понимал, что редкая вещица может обладать магией.
Темной магией, если уж быть совсем точным. Тэо слышал рассказы о человеке, откопавшем старый фонарь, а затем из него появились тени, убившие всю деревню. Или о купце, везшем редкую бутылку вина, ощутившем жажду, вскрывшем пробку и выпустившем зимнюю стужу — мор, который шестьсот лет назад выкосил половину Фихшейза. Не говоря уже о таких мелочах, как блюдце в одной антикварной лавке, которое в один не слишком прекрасный день взорвалось, убив осколками посетителей и продавца.
На всех этих предметах был нарисован вот такой вот череп.
К шауттам подобные вещи. Пускай даже они и стоят пятьдесят с лишним марок, и на эти деньги можно безбедно шиковать пару лет.
В башне что-то тихо звякнуло. Тэо нахмурился, решив, что ему почудилось. Он остановился в дверном проеме, прислушиваясь. Но звук не повторился.
Здесь было довольно светло из-за отсутствия крыши и перекрытий потолка, давно сгнивших. Но под лестницей, жавшейся к стене, в самых дальних углах, припадая к земле, лежали густые тени. Из-за неприятного, затхлого запаха место показалось Тэо неуютным. Ему почудилось, что кто-то наблюдает за ним. Он сделал шаг назад, и тут из мрака на него прыгнул человек.
Прыгнул настолько стремительно, что, будь на месте акробата кто-то другой, нападающий, вне всякого сомнения, до него бы дотянулся. Пружина же оттолкнулся от земли носками, сделал сложное сальто назад, подтянул ноги к груди в группировке, чтобы не задеть ими каменную притолоку. Земля была скользкая, да еще и плащ мешал движениям, так что он не стал задерживаться на стопах, скользнул вниз, на еще одну группировку, совершая длинный перекат, разрывая дистанцию.
Обернулся и обомлел.
В дверях молча бился старикан с растрепанной, неопрятной и кое-где черной бородой. На его тощей шее болтался металлический ошейник, к которому была пристегнута толстая, сейчас натянутая цепь, скорее всего прибитая к стене где-то под лестницей.
Глаза старика были пусты, а оскал волчьих зубов ужасен. Тэо, до этого никогда не видевший заблудившегося, смотрел на него со смесью отвращения и жалости. Грязное существо, созданное магией той стороны, разлившейся по Летосу после Катаклизма, все еще оставалось похожим на человека.
За спиной акробата рассмеялись, и он, обернувшись, увидел трех крупных мужиков. Они походили друг на друга настолько, что можно было без всяких сомнений назвать их братьями. Лохматые и бородатые, похожие на медведей. Самый здоровый был со сломанным носом и обезображенной верхней губой, которую не скрывали даже усы.
Второй, державший арбалет, стоял без шляпы, и мокрые волосы сосульками облепляли его лоб.
Третий, который смеялся, с серебряным кольцом, украшенным тусклым фиолетовым камнем, на указательном пальце правой руки, сказал:
— Гляньте, как этот припадочный дунул от батяни!
— Здорово дунул, — прогудел человек со сломанным носом. — Ты так даже к выгребной яме не бежишь. Ты чей, парень, и чего забыл в нашем замке?
— Мимо проходил. Уже ухожу.
— Скованный с тобой, чужак. Куда тебе теперь идти? Чок, возьми его.
Средний навел на Тэо арбалет.
— Эй! — сказал тот, сохраняя спокойствие и оценивая местность в надежде найти какое-то укрытие. — Я не сделал ничего плохого.
— Не сделал, — согласился Сломанный Нос. — Но сделаешь. Расскажешь указывающим о бате, а мы этого не хотим. Никто не желает захлебнуться в море.
— Сюда сто лет никто носа не совал. Какого шаутта ты приперся? — Средний прищурился, целясь.
— Постой, Чок. Чего болт пачкать? — Младший достал из-под плаща широкий короткий тесак и направился к акробату.
— Только не убивай! Батяне отдадим. Овцу сбережем! — крикнул брату старший.
Тэо следил за приближением человека и в нужный момент быстро шагнул в сторону, оказавшись с ним на одной линии, чтобы тот перекрывал траекторию полета болта.
Младший шагнул влево, и Тэо скопировал его движение, вновь оставшись за ним, да еще и отодвинувшись назад, сохраняя расстояние. Повторил это несколько раз, являясь зеркальной копией противника, издевательски ему улыбаясь.
— В сторону, Ульрих! — рявкнул стрелок. — Отвали в сторону!
Но тот, раздосадованный этой незатейливой игрой, потерял голову и пер на акробата. Тэо перекатился через спину, сильно выбрасывая ноги назад, придав телу инерцию. Пружинисто вскочил, все так же используя живую преграду от стрелка.
— Свали, урод! — крикнул старший, и Ульрих наконец-то послушался, присев на корточки, но акробат сделал колесо в сторону в тот момент, когда в него выстрелили. Расстояние уже было большим, так что он без труда ушел от болта и увидел, что из пролома в стене появился еще один человек.
Тощий невысокий парень в темной куртке с низко надвинутым на лицо капюшоном и с ржавыми вилами в руках. Он оказался позади Чока, который, ругаясь, перезаряжал оружие, и мощным замахом вонзил вилы тому в спину.
Три зубца пробили шерсть, вареную кожу и плоть, окровавленными наконечниками выскочив из груди. Человек закричал от боли, выгибаясь дугой.
Младший отвлекся от Тэо, бросился назад, на помощь братьям. А акробат, решив, что совершенно не его дело лезть в конфликты между местными, кинулся прочь.

За замком начинались фермерские хозяйства. Длинные невысокие домишки с темными крышами, большие сараи, кое-как сколоченные ограды, а то и вовсе натянутые между столбиками веревки. Пастбища продолжались до далеких синеватых сопок, ограничивающих долину с трех сторон. На высохших, преимущественно грязно-серо-желтых лугах паслись овцы.
Вода из ручейка каскадами прыгала по мелким камушкам, задорно журча, разгоняя тишину и унося вместе с собой дурное чувство опасности.
— Сам виноват, — сказал он своему отражению. — Надо было слушать Ирму и не лезть куда не следует.
Ручей продолжал призывно журчать, и Тэо не выдержал, склонился над ним. Вода оказалась совершенно безвкусной и люто холодной. В отражении Пружина заметил движение у себя за спиной. Серая фигура нависла над ним, и мелькнули крестьянские вилы.
Прямо с колен Тэо ловко, словно кошка, прыгнул вперед, через ручей, приземлился на руки, совершил курбет         и, даже не оглянувшись, бросился прочь, но человек в капюшоне оказался перед ним, появившись точно из воздуха, ткнул вилами. Пружина прогнулся в суплессе,         пропустив страшные зубцы над собой, тут же упал на спину, обратным кульбитом ушел назад, напряг руки, подбросив тело вверх, приземлился на ноги и кинулся в противоположную сторону.
Его вновь спасла реакция.
Когда справа оказалась серая фигура, Тэо не мешкая сделал несколько передних сальто, таких быстрых, что превратился в размытый круг, и вилы звякнули об камень за его спиной. И вновь враг был впереди, ударил древком крестьянского инструмента наотмашь. Акробат ловко перескочил через него, словно лошадь через барьер, сгруппировался, мягко приземлился на руки, перекатился, высоко подпрыгнул, отмечая движение слева и сбоку, крутанул колесо и застыл на одном мыске, наклонившись вперед и расставив руки, словно птица.
Острие одного из зубцов оказалось в волоске от его незащищенной шеи. Любой другой бы уже напоролся на вилы, но Пружине удалось сохранить равновесие. Он сделал маленький шажок назад, и вилы последовали за ним. Тэо почувствовал, как его спина уперлась в камень. Отступать больше было некуда.
От оружия смердело свежей кровью, тьма глядела на Пружину из-под капюшона, и акробат мог различить лишь контуры подбородка. Его пронзила ледяная спица необъяснимого страха, но он, чувствуя, как громко стучит сердце, не отвел взгляда от темного провала.
— Я не буду спрашивать, хочешь ли ты жить. — Голос у незнакомца был странный, словно металлические шары падали на битое стекло. — Судя по тому, как ты выпрыгнул в окно, жизнь тебе мила.
— Я знаю тебя, — прошептал акробат.
— Сомневаюсь, — ответил тот, откидывая одной рукой капюшон.
Хенрин был сам на себя не похож. Белая меловая кожа и лиловые губы казались мелочью по сравнению с проломленным затылком и… глазами. Странными, нечеловеческими. Лишь самоконтроль и железная воля не позволили Тэо закричать от ужаса.
Ни радужки, ни белка, ни зрачка. Они были похожи на расплавленный металл. На живую ртуть. На зеркало, искажавшее, уродующее лицо. Оно, казалось, пило из Тэо саму жизнь, радость, свободу, и Пружина с трудом отвел взгляд, вырвавшись из липких, противных объятий ужаса.
Перед ним была сказка. Тот, кем пугают детей вечером, если они не слушаются или не хотят спать. Тот, кого поминают по случаю и не к случаю и обвиняют во всех своих бедах.
Шаутт. Один из демонов, появившихся благодаря асторэ и Шестерым. Существо, что было самим злом.
— Ну так что, Тэо, — голос звучал издевательски, — знакомы ли мы с тобой?
Пружина покачал головой. Нет. С тварью, забравшей тело его мертвого друга, он не хотел иметь ничего общего.
Шаутт отбросил вилы в сторону, Тэо напрягся, понимая, что ему представился шанс, но лицо демона исказилось, и он рявкнул:
— Только попробуй! Раздроблю колено! — И тут же добавил, улыбнувшись мертво и неприятно, словно пытаясь сдержать вспышку гнева: — Мне не хотелось бы начинать с этого наше знакомство.
— Зачем ты здесь?
— Это у тебя надо спросить. Ты же выпустил меня.
— Я не делал этого.
Шаутт больно стукнул Тэо в лоб указательным пальцем:
— В этой черепушке только ветер, залетевший в нее во время твоих заячьих прыжков? Нет?! Тогда напряги свои мозги, шут! Статуэтка! Помнишь ее? Этот неудачник, мечтавший о монетах, отрыл ее и сдох. Его кровь и ты дали мне возможность веселиться. — Его губы растянулись в улыбке, обнажив темные зубы. — Вот как мы поступим. Ты окажешь мне кое-какие услуги, а я расскажу тебе, как избавиться от того, что появилось на твоей спине.
— А если я откажусь?
— А таких вариантов нет. — Его зеркальные глаза были безучастны. — Ты найдешь указывающую. Ее зовут Шерон. Сопроводишь ее в Талорис. Там и поговорим.
Он хлопнул Тэо по плечу, и того накрыла волна тошноты. Ноги стали ватными.
— Вечно забываю, какие вы нежные, — проворковал демон, но руки не убрал, лишь сжал пальцы на плече еще крепче, и акробат взвыл, ударил что есть силы чудовище в подбородок и тут же оказался на земле.
Получил пинок ногой в живот, отчего все же не удержал завтрак. Перед глазами носились тени, спину жгло огнем, казалось, из нее вот-вот вылезет нечто, разрывая мышцы и кожу.
— Слабая плоть. Какой же ты жалкий червь. — Шаутт носком ботинка приподнял подбородок Тэо, заглядывая тому в лицо. — Но кровь твоя помнит, хотя не помнишь ты.
Пружина попытался встать, но его повело, и тогда он просто сел и сказал непослушным языком:
— Я видел тебя там. В окне. Почему же ты пришел только сейчас?
Слабый удар стопой в грудь опрокинул его на спину, но на этот раз акробат совершил задний кувырок, оказываясь на ногах.
— Знай свое место.
Страх сменился злостью. Тэо хотел лишь одного — уничтожить это существо. За то, что оно сделало с Хенрином. Пружина не знал, прочел ли шаутт его мысли или понял все по лицу.
Житель с той стороны с пренебрежением пожал плечами:
— Он мертвец. Давно бы уже гнил, если бы не я.
— Мог бы найти кого-нибудь другого.
И вновь акробат пропустил тот момент, когда демон начал двигаться и внезапно оказался рядом.
— И в кого же мне стоит войти? В тебя? Или, быть может, в ту чудесную толстуху, что кормила тебя столь аппетитным завтраком? — Он мотнул головой в сторону того места, где этот завтрак теперь остался. — Тебе бы понравилось, если бы я был в ее теле, а?
Шаутт рассмеялся, и Тэо тодвинулся от него, стоящего почти вплотную, источающего вокруг себя тяжелый и необычный запах, незнакомый Пружине.
— Передай указывающей.
Что-то упал к его ногам.
А в следующее мгновение то, что не было Хенрином, находилось от него в добрых двухстах ярдах, направляясь через поле к городу.

Глава девятая
НАПРАСНЫЕ НАДЕЖДЫ

О шауттах большинство из нас знает из сказок. Ведь людям проще забыть истину, чем помнить. И лишь живущим на границе Пустыни известна цена такой забывчивости. Демоны тьмы повелевают мэлгами, устраивают рейды на Рубеж, пытаются захватить замки Белого огня. Именно там, как считается, погиб Тион, и именно там он должен возродиться и вернуть человечеству магию или же уничтожить его. Теперь уже окончательно.
Из записок Эльвига Славного,
последнего короля Лоскутного королевства

Ей не стоило возвращаться в Нимад. В первый раз эта мысль пришла, когда шторм только, начинался. Но после схватки с уинами, когда море выкинуло Лавиани на берег, провезя по камням, а затем тут же схватило за ноги, решив утащить назад, в пучину, она вновь подумала о том же.
Дождь лил стеной, и не было сил идти дальше. Море выпило ее, как жадный до бренди пьяница опустошает попавшую ему в руки дармовую бутылку.
Досуха.
Она, кашляя и дрожа, спряталась под одной из лодок, там, куда долетали соленые брызги. От этого холода можно было умереть, хотелось спать, но сойка знала, что делать. Думать об огне. Это вселяло в ее тело жизнь.
Через несколько часов, к середине ночи, она, точно ящерица, нагревшаяся на солнце, выползла из своего укрытия. Все так же шел холодный дождь, но его мягкую песнь заглушал грохот волн.
Маяк горел синим светом, словно все шаутты мира собрались возле него на званый ужин. Она не знала, что там случилось — выбрался на берег кто-то с погибшего судна и умер или же просто смотритель отдал душу тьме, — не собиралась проверять и пошла в другую сторону, но сочла, что предзнаменование не слишком хорошее.
В свете молний увидела вдалеке фигуры троих людей, спешащих к месту, где появился заблудившийся. Лавиани не хотела показываться им на глаза, потому спряталась за камнями, кляня дождь, уин, раздражающий глаза синий свет, холод и острый, как ее нож, ветер.
Город встретил ее утопающими в воде улицами, мертвыми домами, желтыми фонарями и пустотой заброшенного кладбища. Она не была здесь долгие десятилетия и плутала по пустынным кварталам окраин, пытаясь вспомнить дорогу.
Надежд у сойки было немного, но дом, который в детстве она считала своим, уцелел. Фонаря на нем не висело. Вполне ожидаемо. Те, кто когда-то был ее семьей, давно отправились на ту сторону.
Попасть внутрь не составляло труда, несмотря на запертую дверь и опущенные ставни. Она цепко забралась по стене и проникла в здание через прохудившуюся, не чиненную много лет крышу. Перекрытия на втором этаже сгнили и частично обрушились, спуститься вниз было непросто.
Лавиани нашла сухой угол, сняла мокрую одежду, выжала ее. Огонь разжигать не стала, не желая привлекать внимание. Села, поджав ноги, и закрыла глаза, пытаясь разобраться в своих чувствах.
Сойка ощущала злость. Из-за гибели циркача, с которым она так долго возилась, точно он был ее сыном. Из-за того, что дом ее детства давно мертв. Она бежала через половину мира, надеясь скрыться от Борга, а в итоге загнала себя туда, откуда уже некуда идти.
Нимад можно было назвать краем обитаемого мира. Заброшенным медвежьим углом, где нет ничего, кроме моря, овец и опасных ночей.
Эта жизнь казалась ей чужой.

Утро, бледное и робкое, воровато прокралось в дом под непрекращающийся шелест дождя, заглядывая тусклым светом через ненадежную крышу. Лавиани дремала, не меняя позы, пока не услышала на улице разговоры. Кто-то дернул запертую дверь, затем раздался приглушенный голос:
— Вряд ли он прячется здесь.
— Зачем было забирать ребенка?
— Не знаю. Идем дальше.
Лавиани выслушала диалог не пошевелившись, лишь глаза открыла, отмечая, что при дыхании изо рта облачками вырывается пар. Несмотря на конец лета, было холодно, как поздней осенью.
Ей некуда было спешить и не к чему стремиться. Сойка так рвалась сюда последние несколько месяцев, что, оказавшись здесь, не представляла, как жить дальше. Чистить рыбу? Заниматься пряжей? Пытаться добыть золотые жемчужины?
Это было не ее. Все последнее время она просто хотела вернуться туда, где родилась. Оставить прошлое позади. Увидеть дом, который почти забыла. И вот теперь ее постигло разочарование.
— Разочарование свойственно напрасным надеждам, — негромко произнесла она.
— А чего ты ожидала? Город давно забыл тебя.
Голос, раздавшийся над ее головой, показался Лавиани неприятным. Она прыгнула с места, прокатившись через спину, ничуть не хуже, чем Тэо, и подхватила с пола широкий кусок доски, прикрывшись ею, съежившись и постаравшись стать как можно меньше.
Но выстрела из арбалета не последовало. Никто не метнул нож или еще какую-нибудь восточную пакость, вроде стальной розы, которой так любят убивать наемники из Мута.
Раздался лишь смешок. Неприятный. Холодный. Мертвый.
— Неплохо для старого мяса.
Лавиани рискнула выглянуть из-за своего импровизированного щита.
Непрошеный гость сидел на массивной потолочной балке, под самой крышей, и из-за густой тени разглядеть его было не так-то просто.
— Что тебе надо? — Ее рука скользнула к ножу.
Он помедлил и ответил с набитым ртом:
— Я завтракаю. Тут удобно.
— Найди себе другое место.
— У меня иное предложение. — Даже отсюда она услышала, как его зубы обгладывают кость. — Ты найдешь себе другое место, старуха. И я даже укажу тебе его. Как насчет Талориса? Отличная нора для такой опасной и жестокой крысяндры, как ты. Не все же тебе убивать детей.
— Проваливай. Мне нет дела до безумцев.
— А если не уйду?
— Тогда я заберусь наверх и сброшу тебя вниз. Ты начинаешь меня утомлять, незнакомец.
Его смешок ей не понравился. Он был гаденький, словно липкие пальцы страха.
— Чего тебе терять, женщина? Ты не нужна Нимаду. И помяни мое слово, не переживешь зиму. Сдохнешь от скуки. Город давно забыл девочку, которую собственная мать продала незнакомцу, чтобы прокормить остальную семью. Не находишь ты эту ситуацию смешной? Они все сдохли, а ты все еще цепляешься за жизнь.
Она с силой швырнула в него обломком камня и попала. Звук был такой, будто булыжник угодил в дерево.
Человек даже не застонал.
Он спрыгнул вниз, словно собирался покончить с жизнью или переломать себе все кости. Даже Лавиани бы не рискнула проделать такое без помощи бабочки, понимая, к чему это может привести.
Тем сильнее была удивлена, когда он ловко приземлился на ноги и вместо выбитых коленных суставов, сломанных бедренных, больших и малых берцовых костей сломался лишь пол. Старые доски лопнули у него под ботинками, брызнув во все стороны щепками.
Он был ее роста, довольно щуплый и бледный. Его губы и подбородок были в крови, а глаза точно два зеркала.
— Скованный меня забери! — произнесла она.
— Рад знакомству. — Шаутт насмешливо помахал ей чьей-то оторванной рукой, на которой сверкнуло кольцо с фиолетовым камнем. Большая часть предплечья трофея была обглодана до кости.
Она прыгнула на противника отчаянно, понимая последствия, ударила острым плечом в грудь и в развороте под ключицу. Лавиани двигалась на пределе своих возможностей, нанося удар за ударом кулаками, локтями и коленями, затем выхватила клинок.
Сойка почувствовала, как лопнуло одно из его ребер, как сталь царапает позвонки, и пропустила удар по лицу оторванной рукой.
Она упала на острые доски, занозами впившиеся ей в ладони, затрясла головой, оглушенная, пытаясь сфокусировать взгляд на ставшем расплывчатым силуэте. Бросилась на него, уже без ножа, пропавшего после атаки, и снова оказалась на полу. И ее опять огрели рукой покойника.
Взвыла от ненависти и отвращения, когда шаутт двумя руками впился ей в плечи, прижимая, не давая встать. Его прикосновения она воспринимала совсем не так, как Тэо. Ей хотелось убить эту гниду, вцепиться зубами в тощую шею и рвать ее, пока он не издохнет или не уберется на ту сторону.
— Не так уж и плохо для недотаувина.
Она все же вывернулась из стальных пальцев, ударила локтем его в зубы, но он, снова не издав ни звука, взял ее за собранные в косу волосы и поволок через всю комнату, так, что у Лавиани брызнули слезы из глаз. Затем она почувствовала, что летит, и врезалась в стенку.
Рот наполнился кровью из-за прокушенного языка, она выплюнула ее.
— Я прикончу тебя!
— Конечно. Только сперва переведи дух, глупая баба, — посоветовал шаутт.
Он вновь начал с удовольствием есть человеческое мясо, и ее желудок отозвался на это вялым спазмом. Сойка наблюдала за тем, как затягиваются раны демона. Как напоминающая ртуть жидкость, заменяющая ему кровь и попавшая на пол, превращается в черный дым и исчезает.
— Ты не похож на обычного шаутта, — просипела она, вновь сплевывая.
— А ты видела других?
— Видела. Одного. Я убила его.
— Мм? — Он сунул обглоданную руку за пояс, поковырялся ногтем в зубах. — Неужто справилась? Наверное, чувствовала себя едва ли не Рыжим Огленом?         
— Чувствовала себя как кусок отбивной. Тот, в отличие от тебя, был не так болтлив. — Лавиани прыгнула на него внезапно, надеясь размозжить демону голову доской с ржавыми гвоздями, но с потолка упало сотканное из теней щупальце, поймало ее за шею, дернуло вверх.
Сойка стукнула по нему доской, но та просто прошла сквозь субстанцию, и второй отросток, чудовищный и зубастый, вырвал из ее рук оружие, обвился вокруг лодыжки. Мир перевернулся, и она поняла, что болтается вниз головой высоко над полом.
Шаутт стоял под ней и улыбался. Она плюнула, попала кровью ему прямо в лицо, но он словно этого и не заметил.
— У тебя задание, сойка. И лучше бы тебе его выполнить, пока я не разозлился.
— Пошел ты! Я не заключаю сделок с тьмой.
Щупальце ослабло, она ухнула вниз, теперь повиснув напротив демона. Тот взял ее пальцами правой руки за щеки, сдавил, и она снова почувствовала ненависть, бурлящую в груди. Вот ее цель, а не Тэо, который вызывал куда менее яркие эмоции.
— Я с удовольствием бы обглодал твое лицо. Давно в моем рационе не было таувинов.
— Я не таувин! Ты! Мразь!
Он оттолкнул ее от себя, и Лавиани закачалась туда-сюда, бессильная для того, чтобы хоть что-нибудь сделать.
— У тебя есть навыки. Полезные для меня. Поэтому ты отправишься в поле, к старому замку. Там найдешь акробата. Он приведет тебя к указывающей. И ты будешь ходить за ней как привязанная, защищать и оберегать, пока я не скажу прекратить.
— Хрен тебе!
— Ну тогда торчи в этих развалинах и подыхай от скуки. Или же помоги ему. А я окажу тебе услугу. Скажу, где прячется Борг. И сколько учеников взял с собой Шрев.
Она тут же перестала сыпать ругательствами, но произнесла твердо:
— Никаких сделок с шауттами.
— Никаких сделок, — согласился тот. — Обмен. Ты мне, я — тебе. Но, впрочем, поступай как хочешь.
Ушел демон через дверь, выбив ее ударом ноги. А через мгновение щупальца, сотканные из теней, отпустили ее. Лавиани неловко приземлилась, бросилась к ножу, но, когда выбежала на улицу, там никого не было.
— Рыба полосатая! — прошептала она. — Во что ты ввязалась?

Тело медленно расставалось с болью. Тэо все еще мутило от прикосновений демона, и зуд в плече нарастал. Ему необходимо было прийти в себя, поэтому он сел на влажную траву, дыша осторожно и ровно, стараясь собрать разбегающиеся мысли.
— Какого шаутта здесь происходит? — произнес акробат, но никто не спешил поделиться ответом.
Выбора ему не оставили. Он понимал, что шутить шутки с тем, кто приходил к нему, не стоит. Если легенды не врут, то все может очень плохо кончиться.
Хотя куда уже хуже?
Пружина закрыл глаза, ощущая, как мир медленно кружится.
— Ты похож на мертвеца. Уверен, что все еще жив?
Лавиани подошла неслышно, и Тэо вздрогнул.
— Шестеро еще способны творить чудеса. Ты выжила!
— Слышу в твоем голосе радость, — проворчала та, садясь рядом.
— Твое лицо…
Сойка коснулась скулы, куда пришелся удар отрубленной руки.
— Шаутт применил весомый аргумент. И судя по тому, что ты цел, тот раньше не принадлежал тебе.
— Что? — Его брови поползли вверх. — И ты тоже его видела?
— Благодаря тебе, мальчик! — Она злилась и не скрывала этого.
— Стой! Стой! При чем здесь я?!
— Ну, это вокруг тебя вьется тьма. И знак той стороны растет на твоем теле. К тому же шаутт, будь он неладен, говорил о тебе. Давай-ка ты напряжешь свою голову и расскажешь, что происходит? И чего он от тебя хотел?
— Сказал найти указывающую, с которой я встретился вчера ночью. Я должен довести ее до Талориса.
— Талорис? Всего лишь? — Лавиани явно издевалась.
— Ну да. А ты ему зачем?
— Приказал стать нянькой указывающей. Ну и твоей заодно.
Пружина нахмурился еще сильнее:
— Мне не нужны няньки.
— Расскажешь об этом твари с той стороны? — с иронией предложила та.
— Я в любом случае не собираюсь на Талорис. Какая разница, где умирать? Там это просто будет быстрее.
— Демон разве не предложил тебе сделку?
Тэо вздохнул:
— Было такое. Сказал, что сможет избавить меня от водоворота.
Она сомневалась, что шаутт способен на такое, но промолчала, не желая лишать его мало-мальской надежды.
— А что тебе предложили?
Лавиани поколебалась, но ответила:
— Сказать, где прячется мой враг.
— Ты ему не особо веришь, но все же делаешь то, что велено.
— А ты как будто нет. — Сойка посмотрела на него серьезно. — Если честно, я столько с тобой возилась, что мне интересно, чем все кончится. К тому же в одном тварь с той стороны права — в Нимаде мне ровным счетом нечего делать.

Глава десятая
ДРОБИТЕЛЬ КОСТЕЙ

Летос прекрасен. Особенно поздней весной, когда море принимает глубокий кобальтовый оттенок, к берегам приходят киты, а яблони и ледяная вишня цветут белым цветом. Воистину нет более чудесного камня в короне Единого королевства, чем эта северная жемчужина. Волшебные мраморные дворцы радуют глаз, а жители веселы, красивы и приветливы. Эта благодатная земля поражала умиротворением наших предков и будет поражать наших потомков. Все, даже волшебники, уверены — величие могучего Летоса растянется на века.
История Единого королевства.
123 год до начала Катаклизма. Эпоха Процветания

Ветер стелился над землей, юркий, словно одна из желтоголовых змеек Карифа, от яда которых каждое лето умирает несколько десятков верблюдов. Он прилетал с востока, со стороны моря, ловко огибая курганы, возвышавшиеся над белыми морскими скалами еще с тех времен, когда асторэ только начали постигать азы волшебства.
Холодные порывы, несшие с собой едкий запах сухой, мертвой травы, земли и, совсем немного, бурного моря, стали для Тэо привычными спутниками. Он почти перестал обращать на них внимание, особенно после того, как дорога ушла от морского берега к немногочисленным деревням, фермам и овцеводческим хозяйствам.
Здесь, под прикрытием низких, заросших вереском холмов можно было не страшиться ветра. Дождь превратился в мелкую, невидимую глазу морось. Она оседала на коже штанов и плаще, который подарила ему Ирма на прощанье.
Вода висела в прохладном воздухе, смешиваясь с бледным туманом, накрывшим безрадостные пустоши призрачными крыльями. Земля из-за выцветших пастбищ, полей и лугов казалась рыже-серой, безжизненной, а пролившийся дождь сделал дорогу буро-коричневой, скользкой, расписал ее глубокими лужами и стекающими с холмов ручейками. Мутными и грязными.
Лавиани со стоическим видом шлепала по бездорожью, словно оказывала всему миру одолжение.
— Сегодня первый день месяца Журавля, — сказал ей Пружина, но в ответ получил лишь неопределенное хмыканье.
Дорога вот уже который час оставалась пуста. Они никого не встретили с тех пор, как покинули Вильсу, деревню, находящуюся в трех дневных переходах от Нимада.
— Довольно безлюдно, — пробормотал акробат, поправляя капюшон.
Его не слишком радовал туман. Все время казалось, что в нем кто-то скрывается, прячется, выжидая. Он никак не мог выбросить из головы жуткого шаутта, тварь, которую в большинстве герцогств считают несуществующей, несмотря на то что в Пустыни они еще встречаются.
— Не сезон, чтобы путешествовать без дела. Многие подались в Арант на последнюю ярмарку в этом году. Вернутся не раньше чем через неделю. — Лавиани достала из сумки куриное яйцо, выпила его, по привычке раздавила скорлупу ладонью и отбросила в сторону.
Акробат был рад, что она наконец-то заговорила с ним. С того момента, как они узнали, что указывающая спешно покинула город, сойка лишь изредка говорила «да» и «нет». Вечерами жестом просила показать ей спину, цокала языком, прижимала к рисунку сухие пальцы. И на дополнительные вопросы не спешила отвечать.
— Море успокоилось. Но шторма скоро вернутся, — между тем продолжила Лавиани. — Так что те, кто остался дома, выходят на последний промысел или же готовятся к долгой зиме.
Тэо представлял, о чем она говорит. Следовало проверить запасы, позаботиться о скотине, подлатать крыши, утеплить овчарни, собрать топливо для очага, убрать лодки, нанять команды, которые станут чистить занесенные снегом дороги, чтобы указывающим не пришлось терять время в пути, если случится беда. Людям не до праздных путешествий и визитов к родственникам, живущим за много лиг друг от друга.
— У меня такое чувство, что мы идем не по главному тракту.
— Верно. Новый — восточнее.
— Вероятно, поэтому и не можем нагнать указывающую.
— Нагоним. Она нас опережает. Только и всего.
— Но отчего она идет безлюдной дорогой?
— До парома по Старому королевскому тракту короче почти на два дня. Поверь моему чутью. Встретим ее еще до наступления сумерек. Еще будут вопросы?
Он лишь обезоруживающе улыбнулся, заметив, что это простое действие уменьшает ее раздражение.
Когда они поняли, что Шерон уехала из Нимада, то попытались найти лошадей, но животные в хозяйствах были на вес золота, и никто не стал помогать чужакам. Тогда Лавиани решилась положиться на свои ноги, не желая совершать никаких преступлений в городе, который когда-то был ей родным. В первую очередь потому, что слухи по Летосу расползаются гораздо быстрее, чем бежит человек. А ей не нужны были неприятности из-за жалких четырех недокормленных копыт.
— Ты так и не надумала рассказать немного о себе? — поле долгого молчания и подъема на очередной холм спросил Тэо.
— Есть вещи, о которых я не думаю. — Ее глаза были холодны, но это его не остановило.
— Я уже понял, что ты родилась в Нимаде. Тобой тоже заинтересовался шаутт. Так кто ты?
Она зло сплюнула:
— Скованный! Ты как репей в заднице мула. Несколько раз я оказала мелкие услуги опасным людям. Теперь у меня неприятности. Этого тебе достаточно?
— Это из-за того убийства?
— Что?
— На корабле ты сказала, что убила человека.
— Ничего я не говорила. — Лавиани без труда отрицала очевидное, и Тэо лишь ошеломленно покачал головой. — Отвяжись, пока я добрая. По-хорошему прошу, мальчик.
Разговор завершился, и он сунул озябшие руки в карманы. Лавиани чуть поворчала едва слышно, но превозмогла свое раздражение. Ей приходилось смирять чувства, пока акробат крутится поблизости.
Каждый день пути сойка с интересом смотрела, как с наступлением рассвета он тренируется — жонглирует и прыгает, точно зачарованный мячик. В нем была неукротимая, живая сила, похожая на волну теплого моря. Акробат умел устроить представление, даже сам не желая этого.
Лавиани относилась к не самой искушенной публике, поэтому воспринимала увиденное почти что с детским восторгом, хоть и не показывала этого. Сохраняла презрительное выражение на лице и хмурилась, хотя внутри нее все прыгало от радости, словно она была на настоящем выступлении и ей было не больше десяти лет. Как в тот раз, когда она сбежала от учителей в Пубире и оказалась среди бродячих циркачей.
— Боль есть? — внезапно спросила сойка, после того как Пружина ловко перескочил через раздобревший ручей и попытался помочь ей перебраться на ту сторону. Лавиани отказалась от руки и прошлепала прямо по воде, замочив ноги.
— Нет. Но кошмары снятся каждую ночь.
— Например?
— Сегодня уины.
Она снова сплюнула.
— Твари хладнокровные. Ненавижу.
— Зря ты так, — укорил он ее. — Они спасли мне жизнь.
— Да ну?
— Вытащили из моря в шторм.
Лавиани скривилась, словно ее заставили нюхать нечто мерзкое:
— И почему я не удивлена, что они взяли тебя за шкирку и не дали потонуть?
— Хочешь сказать, что ты выбралась без их помощи?
— Помощи?! Ха! Парень! Ты меня удивляешь своим незнанием. Это морской народ. В шторм они не вытаскивают людей, а топят. Сходят с ума и пьют горячую кровь. Мне пришлось прикончить парочку, чтобы от меня отстали.
Тэо нахмурился:
— Тогда почему…
— Уины — создания асторэ. Ты сам рассказывал. А у тебя на плече метка той стороны. Было бы странно… — Внезапно она резко втянула носом воздух. — Пахнет кровью.
Пружина ничего такого не чувствовал. Покачал головой, не подтверждая ее слова, но Лавиани широкими шагами уже шла вперед, сквозь туманную дымку и пелену моросящего дождя, пока не увидела лежавшую на обочине мертвую лошадь с разорванным горлом.
— Свежая рана. Кровь еще не застыла, — склонившись, произнес акробат. — Нам сказали, что указывающая взяла лошадь в последнем поселке. Ее?
— Скорое всего. Скованный с тобой, парень. Найди себе наконец какую-нибудь железяку.
— Я не владею мечом, — в который раз напомнил он, видя, как в ее руках появляется нож.
Вокруг простирались пустоши, заросшие редким ельником. Дорога обходила их стороной, такая же пустая и неприветливая, как и в прошлые дни. Вечный туман поднялся выше, стал вязким и неприятно-холодным. Лавиани слушала тишину окружающей местности, шепот дождя среди белого молока и вдыхала запах хвои вперемешку с железным ароматом крови.
Тэо подумалось, что этот лес походит на мокрого, впавшего в забвение великана. Он отличался от всех других, в которых побывал акробат.
Громкий крик прилетел к ним из тумана. Не раздумывая они бросились вперед, перепрыгивая через выступающие из земли еловые корни, и оказались на небольшом открытом пространстве, усеянном крупными замшелыми валунами. Возле ближайшего к дороге камня, прижимаясь к нему спиной, стояла девушка в алом плаще, отбиваясь длинной палкой от наскакивающих на нее тварей.
Тэо с удивлением узнал в них скрэгов — диких собак, измененных тьмой, которые часто встречались в Лоскутном королевстве, приходя в обжитые земли из Пустыни. Среднего размера, с темно-коричневой шерстью, поджарыми телами и вытянутыми зубастыми мордами.
Один из зверей лежал на земле, безуспешно пытаясь дотянуться до кинжала, застрявшего в его боку. У другого оказался разбит череп. Еще трое старались добраться до жертвы.
Лавиани пронзительно свистнула, так что у Тэо зазвенело в ушах. И собаки тут же бросились на них.
— Не лезь! — предостерегла акробата сойка, но тот уже был впереди и высоко подпрыгнул, расставив ноги в воздухе.
Пролетая над скрэгом, он схватил его руками за загривок, рванул на себя. Приземлился и, сохраняя инерцию сальто, что есть сил швырнул на острые ветки поваленного дерева.
— Неплохой фокус, — оценила Лавиани, пинком отбрасывая от себя сдыхающего пса, которого она выпотрошила одним движением. Третий, поняв, что остался в меньшинстве, поджав хвост, скрылся в кустарнике. — Ты как, девочка?
Плащ Шерон был порван в нескольких местах, лицо бледно, а волосы, не защищенные упавшим с головы капюшоном, намокли от дождя.
— Я… в порядке. Спасибо. Вы вовремя появились.
— Еще бы, — ответила сойка. — Они бы сожрали тебя. Пришлось нам за тобой побегать, указывающая.
— Побегать? — Девушка наконец перевела взгляд на акробата, и ее брови удивленно взметнулись. — Тэо?
Он улыбнулся, радуясь, что она его помнит, и представил свою спутницу:
— Это Лавиани. Мы вместе плыли из Варена.
В серых глазах девушки появился неподдельный интерес:
— Ты тоже была на корабле? В этом году море расщедрилось, раз отпустило сразу двоих. Вы направляетесь к парому? В Хормуз?
— Да, — быстро произнесла сойка, прежде чем Тэо собрался пуститься в объяснения.
Он глянул на нее удивленно, но не стал возражать. Решил отложить разговор до более подходящего времени.
— Хорошо. Значит, нам по пути. — Шерон отбросила палку, которой защищалась. — Лучше держаться вместе, если скрэги вернутся.
Тэо посмотрел на трупы:
— Гадкие твари.
— О да. Я не ожидала встретить их. Последнюю крупную стаю перебили года три назад. Но в вересковых пустошах много укромных нор и древних развалин. — Девушка подняла с земли свою грязную сумку. — Дайте мне минуту, пожалуйста. Я заберу кинжал.
— Девка-то не рохля, — с усмешкой сказала Лавиани акробату. — У нее, в отличие от тебя, есть нож, и она знает, куда его втыкать.
— Какого Скованного ты не дала мне объяснить? — прошептал тот.
— Я дурной акробат, и со мной еще дурная старая тетка. Мы только что говорили с шауттом, и тебе от него большой привет. Нельзя ли присоединиться к путешествию на Талорис? Так, что ли? — прошипела сойка. — Рыба полосатая! Пусть она сперва привыкнет к нашим рожам. Поговорим в деревне.
— Поговорим о чем? — Девушка встала рядом с Тэо, и тот подумал, какая она по сравнению с ним маленькая.
— О дальнейшем пути, — ничуть не смущаясь, ответила Лавиани. — Мы все спорим о ерунде. А надо идти.
— Я готова. — Указывающая решительно набросила капюшон на голову, перекинула сумку через плечо.
Из-за деревьев пару раз доносился отдаленный кашель скрэгов, впрочем, звери не спешили возвращаться.
— У тебя интересный акцент, Лавиани, — сказала Шерон, когда они вновь оказались на открытом пространстве, среди камней и вереска, а лес остался позади. — Ты ведь родилась здесь?
— Да. Но жила на юге какое-то время.
— А ты, Тэо? То, как ты убил скрэга. Никогда не видела ничего подобного…
— Он акробат. — Сойка поглядывала по сторонам и не убирала руку с ножа.
— Вот как? Ты выступаешь в настоящем цирке?
— Выступал, — улыбнулся он. — Пока ищу новый.
— Ну, здесь ты его точно не найдешь. — Шерон сунула озябшие руки в рукава. — В нашу глушь редко приходят люди с материка. Заблудившиеся пугают слишком многих.
Тэо вспомнил существо, рвущееся на цепи:
— Тебя это удивляет?
— Нет. Но когда часто сталкиваешься с тьмой, воспринимаешь ее как обыденность. — Девушка грустно улыбнулась. — Мы родились в этом мире и живем, принимая его. Раньше, до Катаклизма, все было иначе. Никаких заблудившихся, никто не запирался на ночь и не нес стражу. Летос изменился, а вместе с ним и привычный уклад. Те, кто родились здесь, другой жизни просто не знают.
— Ты сожалеешь об этом?
Она задумалась на несколько кратких мгновений:
— Я не могу сожалеть о том, чего не видела и не знаю. Мой учитель говорит, что после Катаклизма от Летоса остались лишь жалкие останки. Ведь страны и города как люди. Они рождаются, растут, набираются сил, а потом умирают.
Лавиани презрительно скривила губы:
— Неплохое сравнение, девочка. Мертвое герцогство, вот как называют нашу землю на материке.
— Мне жаль, что я вижу Летос в упадке, — задумчиво произнес Тэо, помнивший яркие сказки из своего детства, в которых страну альбатросов описывали как самое прекрасное место на земле.
— Ищи в жизни плюсы, акробат. Глупо жалеть о прошлом. — Лавиани говорила без всяких эмоций. — Теперь Летос никому не нужен, и это даже хорошо. Десяток островов, половина из которых не заселена, четыре крупных города и какое-то количество деревень на берегах фьордов. Даже соседи не желают завоевывать эту дыру.
— С этим не поспоришь, — согласилась Шерон. — Я слышала, что другие герцогства часто воюют друг с другом. Гибнет множество людей. У нас такое невозможно. Война ведет к заблудившимся. Поэтому на Летосе нет войн и практически нет убийств.
Она отметила, что свет стал более тусклым, солнце, прячущееся за тучами, медленно уползало за далекие сопки, и пошла быстрее.
— Но вы ведь привыкли к соседству с ними? Со времен Катаклизма прошла тысяча лет, — сказал Тэо.
Шерон покачала головой:
— На мой взгляд, к ним нельзя привыкнуть. Смерть, пускай ты ее и ждешь, всегда приходит неожиданно.
— Даже для указывающих?
— Даже для меня, — серьезно произнесла та. — Дар не делает меня особенной, Тэо. Указывающие такие же люди, как и все остальные.
Лавиани коротко рассмеялась.
— Что смешного? — нахмурилась девушка.
— Вы не такие же, как мы. У вас есть определенные способности. Например, умение видеть в темноте. — Сойка опустила тот факт, что и она прекрасно ориентируется во мраке. — Не так уж вы и просты.
— Это всего лишь дар. Талант. Он не делает из человека асторэ или эйва, — улыбнулась Шерон. — Просто у нас есть способности, пускай те, кто живет на материке, порой считают их темными. Указывающие появились во время Катаклизма и спасли множество людей. В том числе и тех, кто прятался от толпы нежити в замке Нимад. Во всяком случае, такова легенда.
Тэо осторожно произнес:
— Легенд много. И слухов об указывающих и о том, кем они были раньше, на материке ходит еще больше.
— Некроманты, — улыбнулась девушка, и ее улыбка никак не вязалась у Пружины с чудовищами в людском обличье, повелевавшими мертвыми. — Да. Есть такое мнение. Говорят, они служили шауттам и последние из них были пленены Скованным. Он держал их в подвалах своего замка, на Талорисе. Тион освободил их, когда уходил. Прежде, чем пришла волна. Некромантам, как и обычным людям, пришлось выживать во время Катаклизма и приспосабливаться к новому миру. Не знаю, насколько это правда, Тэо. Да и так ли теперь важно? Это далекое прошлое. Такое далекое, что не осталось никаких доказательств, кроме мутных слухов.
— Ну, если уж говорить откровенно, то указывающих нельзя сравнить с теми, кем они являлись в прошлом. Думаю, любой некромант долго бы смеялся, видя, во что превратились люди, обладавшие особым даром. — Лавиани пнула камушек, с интересом следя, как он катится по откосу вниз, в дождевую воду, собравшуюся в канаве.
Шерон пожала плечами:
— Не сомневаюсь в этом. Я не могу поднимать мертвых из могил и убивать людей силой взгляда.
— Возможно. — Ее тон говорил обратное.
— На что ты намекаешь?
— Ну, ты ведь не пробовала этого делать, да? — Улыбка у Лавиани была сама невинность. — Впрочем, о чем это я? Конечно, не пробовала. Древние знания умерли вместе с волшебниками прошлого. По мне, так в момент Катаклизма было веселое времечко. Хорошая встряска для целого мира.
Шерон переглянулась с Тэо, и они почти одновременно покачали головами. Сойка предпочла этого не заметить.

Дождь смешивался с туманом, словно два волшебных зелья в котле у колдуньи. Они навевали на Лавиани непонятную тревогу, и она мечтала о том часе, когда дорога останется позади.
Из холодного призрачного марева и серого унылого ливня, от которого не спасали даже плащи, показался острый угол чего-то большого и непонятного. Женщине пришлось пройти еще несколько шагов, чтобы понять, что это часть гигантского строения.
Круглая колонна на внушительном постаменте каким-то чудом удерживала кусок древней крыши. Та опасно кренилась, но все еще не падала. Сразу за колонной тянулась щербатая стена высотой в шесть человеческих ростов, сложенная из квадратных блоков. Дальше из тумана одна за другой стали проступать арки.
У них была необычная, немного изогнутая конструкция с выпирающими углами, и они больше всего напоминали ребра огромного кита или какого-то неизвестного мифического чудовища, успевшего основательно врасти в землю.
— Вот это да! — восхищенно произнес Тэо.
Дорога шла под арками, на бледно-розовом мраморе которых был вырезан сложный цветочный орнамент.
Акробат, чувствуя странный внутренний трепет, проходил под ними, глядя вверх, на своды, исчерченные мраморными жилами и украшенные фигурами воинов в древних доспехах, на чьих открытых шлемах красовались каменные плюмажи.
— Величественное и грустное зрелище, — сказала Шерон, следуя за ним. — Меня всегда охватывает печаль, когда я оказываюсь здесь.
Слева в тумане вырисовывались еще какие-то строения, но отсюда они казались лишь призрачными тенями, почти растворившимися в молоке. Привидениями из прошлого.
Тэо прошел немного вперед и теперь водил изящными пальцами по последней из арок, рассматривая выбитые в мраморе буквы. Его губы едва заметно шевелились, силясь прочитать написанное. Акробат увидел, что Шерон смотрит на него, и улыбнулся:
— Не знаешь, что здесь сказано?
— Ты что? Не умеешь читать?! — поразилась Лавиани.
Тот пожал плечами.
— Увы.
— Ты же умный парень.
— Чтение мне не дается. Как ни пытаюсь я складывать буквы, они не задерживаются в моей голове.
Лавиани хмыкнула, и между ее бровей пролегла глубокая складка. Затем она произнесла:
— «Хранимый милостью альбатросов город Ласорис». Вот что тут написано.
— Для большинства проезжающих это всего лишь безымянные развалины, — с печалью произнесла Шерон.
— А что там? — Он указал в туман, куда его влекло любопытство.
— В той стороне? — Девушка нахмурилась, пытаясь сориентироваться в непроглядной хмари. — Прекрасно сохранившаяся колоннада храма Шестерых, с чудеснейшими напольными мозаиками. А за ней стоит основание башни Лавьенды.
— Лавьенды? — переспросил циркач. — Той самой? Ученицы и любовницы Скованного? Волшебницы?
— Верно. — Она поймала его за руку, видя, что он делает шаг в том направлении. — Не стоит туда ходить.
— Почему?
— Тебе статуэтки Арилы явно мало, — издевательски произнесла Лавиани.
Шерон не поняла, о чем они говорят:
— Уже поздно. Нам надо добраться до жилья. Вокруг башни лабиринт старых развалин. Заблудиться в нем в таком тумане будет очень легко. А ночью скрэги смелее.
Акробат с неохотой кивнул, соглашаясь. Было жаль, что он не увидит место, овеянное легендами.
Через два десятка шагов они оказались возле базальтовой стелы, на которой кое-где еще оставался облицовочный синий мрамор. Ее верхушка была увенчана распахнувшим крылья, выщербленным ветрами альбатросом, каменное изваяние которого господствовало под низкими облаками над этой местностью. Тэо задрал голову, глядя на окутанное дымкой пернатое чудовище с огромными крыльями и хищным изогнутым клювом — символ прошлой эпохи, устоявший перед Катаклизмом, расколовшим Летос.
— Огромный.
— Их создали великие волшебники, чтобы они не подпускали тех, кто владеет магией той стороны. Но сила покинула птиц после того, как Тион победил в войне.
Они продолжили путь, Тэо оглянулся одновременно с Лавиани, но город уже скрылся в белой пелене. Хотя перед глазами акробата все еще парил альбатрос с распростертыми крыльями, мифический магический защитник, способный остановить тьму на границах. Говорят, на Рубеже оставались подобные, но почти всех уничтожили мэлги, пытающиеся пробраться в обжитые земли герцогств.
Примерно через полчаса, когда дорога пошла под уклон и с одной стороны вновь появился лес, Лавиани глубоко втянула носом воздух и поморщилась.
— Чувствуете? — спросила она у спутников.
Шерон обернулась к ней:
— Нет. Что такое?
— Сейчас узнаем. — Сойка внезапно сошла с тракта к лесу.
— Что ты… — начала указывающая, но в этот момент как раз изменился ветер, и она поперхнулась.
— Забери меня Скованный! — пробормотал Тэо, закрывая нос рукавом.
Шерон решительно отодвинула Лавиани в сторону, не обращая внимания на ее недовольную гримасу, и пошла по влажным еловым иголкам, щедро разбросанным на земле, к черным зловещим деревьям, возле которых лежало человеческое тело.
Несмотря на прохладную погоду, смрад был настолько невыносимым, что слезились глаза, а к горлу то и дело подступал неприятный комок. Но указывающая справилась с собой и почти минуту внимательно, как учил ее Йозеф, разглядывала останки.
— Не повезло бедняге, — хладнокровно заметила Лавиани, вставшая за ее плечом. — Что с костями? Сплошные осколки.
Шерон лишь покачала головой, не спеша что-либо объяснять.
— Ну, хорошо хоть, что он не заблудившийся.
— Идите в деревню, — сказала ей указывающая.
Та нахмурилась:
— Мне обычно не отдают команд, девочка. Я по крайней мере вдвое старше тебя и сама решаю, что мне делать.
Шерон потребовалось напомнить себе, что Лавиани хоть и выглядит как уроженка Летоса, но давно ею не является. Девушка слишком привыкла к тому, что местные жители беспрекословно слушаются ее приказов. Особенно когда речь заходит о мертвых.
— Я пытаюсь разобраться в том, что случилось, — мягко объяснила она. — Здесь может быть опасно. И я не смогу вас защитить.
— Нас? Для тебя это тоже опасно. Скоро ночь. Если поблизости заблудившийся, который волен ходить где угодно, то в лесу, в потемках, в тумане, он будет серьезной проблемой даже для такой, как ты.
Шерон задумалась, посмотрела на внешне спокойного Тэо, который ждал ее решения. Рисковать чужими жизнями она не хотела.
— Хорошо. Дойдем до деревни вместе. А утром я вернусь. — Девушка достала из сумки две игральные косточки, легко подула на них, бросила перед собой, и те, точно живые, покатились вперед, не думая останавливаться. Лавиани смотрела на кубики с мрачным неодобрением, не ожидая от них ничего хорошего.
— Лучший фокус из всех, что я видел. Это и есть магия указывающих?
— Да. Давайте не упускать их из виду.
Они быстро пошли по вечерней дороге, и игральные кости все время оставались в поле зрения хозяйки.
— Тебе часто приходится встречаться с заблудившимися, Шерон? — спросил Пружина.
— Гораздо чаще, чем хотелось бы, — ровно ответила она.
У некоторых указывающих была привычка считать всех, кого они отправили на ту сторону, но она никогда не делала этого. Заблудившиеся не являлись для нее трофеями. Это были ее соотечественники, соседи и друзья, которым не повезло умереть в темное время суток. Такое могло произойти с каждым. И мало радости в том, чтобы упокаивать их.
— Я видел одного.
— Где? — Она была удивлена, впрочем, как и Лавиани, которая добавила:
— Ты же раньше не был на Летосе.
— Мне много времени не потребовалось, — усмехнулся акробат, и его золотистые глаза сейчас казались темными. — В развалинах замка Нимад. На цепи.
— Что? Это невозможно! — Шерон даже остановилась. — Он напал на тебя?
— Конечно. Но я все же двигаюсь быстрее мертвых, — серьезно ответил тот. — Не волнуйся. Прежде чем уйти, я рассказал об этом в городе.
— Но на цепи… Это дело рук людей. Надеюсь, Йозеф разберется. Кого-то ждут неприятности.
Она чувствовала некоторую вину, что так внезапно покинула Нимад, пускай учитель и отпустил ее, хотя она и не объяснила ему настоящей причины. Не сказала про шаутта, взявшего ее за горло и предложившего жизнь девочки взамен на исполнение приказа. Она так растерялась, видя перед собой чудовище из сказки, что даже не подумала воспользоваться своей силой, и теперь корила себя в этом чуть ли не каждую минуту.
Хотя и понимала что, скорее всего, ничего бы не вышло. Никто не учил ее, как убивать демонов.
Из-за сильного, дующего со стороны моря ветра туман стал редеть, и спутники увидели деревню, находящуюся на берегу узкого скалистого фьорда, расположенную чуть ниже того места, где они стояли. Поливаемые дождем черно-серые дома, жалкое подобие храма Шестерых, вытащенные на берег рыбацкие лодки и приземистая туша парома с поднятыми вверх водяными колесами. Над каждым домом путеводным маячком горел желтый фонарь.
— Наконец-то, — проворчала Лавиани.
Они спустились вниз по склизкой грязи и мокрым камням в тот момент, когда небо загустело, налилось серым и начало стремительно меркнуть.
Единственная улица была пустынной и холодной, точно могила.
— Вот трактир. Уже заперто. — Тэо дернул дверь.
Лавиани держалась чуть в стороне и внимательно смотрела на низкие дома и сараи. Понимала, что зря тревожится, ведь цепочка фонарей говорила о том, что опасности нет, но ничего не могла с собой поделать. Кожей чувствовала — что-то не так.
Шерон ловко поймала рукой подпрыгнувшие косточки, сунула их обратно в сумку и решительно постучала.
Почти минуту висела зловещая тишина.
— Кто?!
— Путники! Открывай! — повысив голос, сказала она.
Загремел засов, застучали щеколды, скрипнул ключ в замочной скважине, дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы грубая мужская рука схватила Шерон и, прежде чем та опомнилась, втащила ее внутрь. Следом проскользнули Тэо и Лавиани, а мужчина уже захлопнул дверь и поспешно ставил засов на место.
В зале, казалось, собралась вся деревня, так тесно здесь было. Испуганные женщины с детьми, мрачные рыбаки, уткнувшиеся в кружки с кислым элем. Под столами лежали собаки.
— Совсем ополоумели! Храни вас Шестеро путешествовать в такое время! — Тот, кто впустил их, произнес это нервно и зло.
Высокий, с покатым лбом, маленькими глазками и густой седоватой бородой, человек мельком посмотрел на Шерон и увидел наконец алый плащ.
Люди тоже стали поворачиваться к вновь прибывшим, и их угрюмые, несчастные лица загорались радостью и надеждой. Раздались изумленные вскрики, благодарственные молитвы Шестерым, какая-то девушка спрятала лицо в ладонях и заплакала. Теперь все без исключения увидели плащ, алые бусы и алый браслет на левой руке, собранный из костяных пластинок рога нарвала.
Трактирщик тем временем неловко поклонился:
— Простите меня, госпожа, за бесцеремонность. Я не узнал вас. Слава Шестерым, что вы наконец-то пришли. Почему так задержались?
— Не понимаю, — нахмурилась девушка.
— Разве вы не из Ринта? — спросил один из мужиков, сидевший за ближайшим столом. — Мы посылали за указывающими еще неделю назад!
Ринт, городок на западной оконечности острова, был ближе Нимада. Странно, что никто не появился, если требовалась помощь.
— Нет. Я пришла из-за парома. У вас проблемы?
— Давайте сядем. Я все расскажу.
Провожаемые шепотками, они подошли к столу, из-за которого поспешно встали несколько человек, уступая им свои места и уходя с кружками к соседям. Все продолжали смотреть только на Шерон, и Тэо видел, насколько счастливые эти взгляды. Люди едва не ликовали.
— Меня зовут Януш. Я глава общины. Вы голодны?
Лавиани покачала головой, и акробат в который раз удивился, на каких силах держится эта женщина. На его памяти за все время, что они путешествовали, она без всякого аппетита съела лишь несколько куриных яиц.
— Еда чуть позже. Сейчас я предпочитаю услышать, что происходит, — попросила девушка.
— Заблудившийся покинул дом.
— Давно?
— Еще месяц назад. Мы забили двери и окна досками, чтобы он не выбрался, но на пятую ночь тварь сделала подкоп и удрала.
— Почему не позвали никого из нас раньше? — Девушка старалась не показывать свою растерянность. Месяц! Заблудившийся покинул жилище. Такого в Нимаде не случалось уже лет девяносто. Указывающие там работали на совесть, а патрули горожан были бдительны.
— Как же не позвали?! — обиделся Януш, сцепив узловатые пальцы. — Сразу и послали за помощью. Только когда он из Ринта прискакал, заблудившийся уже дал деру. Указывающий его поискал с неделю, да все без толку. Решил, что мертвец сбежал в пустоши.
Шерон скрипнула зубами. Какой-то новичок допустил страшную ошибку! Он должен был знать, что мертвых тянет к жилью, поближе к людям. Только так они могут унять свою злобу и боль хотя бы на краткое мгновение. Никто не исчезает в пустошах бесследно. Они всегда возвращаются обратно. Куда голоднее и злее, чем прежде.
— Указывающий уехал?
— Сказал, если будет что-то не так, позвать снова. Он один на шесть деревень фьорда. Из конца в конец девять дней пути.
— Значит, тварь живет почти целый месяц… — Она задумчиво постучала пальцем по красивым губам. — И заблудившийся все-таки вернулся…
— Восемь дней назад объявился. Мы сразу же отправили гонца.
— Боюсь, у нас не слишком приятные вести, — прочистил горло Тэо. — Мы нашли тело на дороге…
— Мужчина. Совсем молодой. У него, кажется, был темно-зеленый плащ и сапоги с красными вставками, — проронила Шерон.
Трактирщик грубо выругался, откинулся на стуле, покачал головой:
— Да. Это Лацек. Он на моей лошади уехал. Да Скованный с этой лошадью! Парня жалко! Говорил же, не стоит посылать. Тетка его теперь с ума сойдет. Эх! Все-таки достал малого заблудившийся…
— Скольких он убил?
— Выходит, что двоих. Лацека и еще одну женщину. В первый день, когда появился. Потом-то мы уже были начеку. Ну… и одного ранил. Счастье, что вы пришли. Получается, мы зря ждали у моря погоды. В Ринте о нашей беде так и не узнали…
Шерон испытывала злость. Не на жителей, а на указывающего. Он не сделал свою работу, поленился, решил, что беды не случится, и убрался в теплый и уютный город, оставив людей беззащитными. Она не знала, кто это был, но могла себе представить, что бы произошло, если бы подобную халатность допустили в землях вокруг ее города. Йозеф бы шкуру спустил с любого из них, если бы они не добили заблудившегося, как это предписывают правила, и не отправили его на ту сторону.
— Он не ломится в дома? Не нападает днем? Вы выходите на улицу?
— Почти не выходим. Береженого Шестеро хранят, госпожа. Он сейчас несколько не похож на других заблудившихся. Не то чтобы я их много за жизнь видал, но… этот какой-то странный. Крупнее. Руки и ноги, когда мертвец вернулся, стали длиннее. И… лицо вытянулось.
— Это перерождение.
Тэо слышал, что случается с некоторыми заблудившимися, если тех вовремя не убить. Тьма окутывает их, создавая новое, куда более страшное и опасное существо. Ходили слухи и об огнедышащих мертвецах и о чудовищах величиной с гору.
— Не знаю и не хочу знать, что это такое, — пробормотал трактирщик.
Шерон резко встала из-за стола:
— Мне нужен фонарь.

Дождь шпарил словно проклятый. Терзал расползшуюся, беззащитную землю, пытаясь убедить всех в том, что будет идти вечно. Он навевал уныние холодом и влагой, тянущимся с моря бледным туманом и ровным гулом миллионов капель, которые бесконечно падали с темного неба.
Вода обрушивалась на дорогу, в кипящие лужи, на крыши, деревья с желтеющими листьями, перевернутые лодки, в море, на скалы и порванный алый плащ.
Шерон стояла не двигаясь и полной грудью вдыхала свежий осенний, горький от соли воздух. Сейчас она не чувствовала тревоги, страха, голода и усталости после целого дня пути. Забыла о Найли, о погибших в Нимаде, о Йозефе, который полагается на нее, и о городе, который надеется на ее возвращение. Городе, которому она так нужна. Указывающая путь отринула сомнения, страх, страсть, ненависть и любовь.
Ее ждала работа.
Где-то там, за стеной дождя и тумана, был дробитель костей. В том, что здесь бродит именно он, Шерон не сомневалась. Тварь убивает, превращая кости в порошок, крошит их огромными ладонями, словно кувалдами. Она читала о подобных созданиях в книгах Йозефа, листая страницы ветхого атласа опасных существ, которых может встретить указывающий на своем пути. Сильные, проворные, предпочитающие ловить жертв на улице. В отличие от обычных заблудившихся, способные отступить и выждать в засаде.
Она подхватила стоявший на крыльце фонарь, в котором бился и трепетал огонек. Оранжевый и манящий, словно чудесный апельсин, выросший в садах герцогства Соланка. Шерон медленно пошла по улице к берегу, понимая, что дробитель костей почувствует человека и придет.
Цепочка огней-фонариков на домах, выстроившихся в две линии, точно солдаты перед смотром, желтела сквозь ненастье. Они показывали, что пока угрозы нет, но девушка, как всегда осторожная, вслушивалась в шелест дождя, ожидая хотя бы одного постороннего звука.
Перерождение…
Она много слышала о нем. Народная молва давно превратила эту особенность заблудившихся в сонмище разномастных страшных сказок, ни одна из которых не соответствовала действительности. И неудивительно. То, что после Катаклизма было в порядке вещей, теперь стало столь редким явлением, что оставалось лишь сочинять.
При определенных обстоятельствах перерождение могло произойти с любым заблудившимся, которому не указали дорогу. Чем дольше тот существует, тем больше риск перевоплощения в иную сущность. Впрочем, из тех, кто переживает первую ночь, не каждый заблудившийся становится кем-то еще. Как говорят книги, для этого требуется, чтобы совпало множество факторов, вроде причин смерти, лунного цикла, сезона, возраста и прочих деталей. И тогда можно ждать в гости не только дробителя костей, но и громилу, и даже утрыгу, существо столь мифическое, что его внешний вид давно уже забылся.
Самый дальний от нее фонарь неуверенно замигал и погас. Шерон тут же остановилась, недоуменно нахмурившись. Очень недальновидно и безответственно не залить масла и не поменять фитиль перед наступлением ночи.
Она подняла свой светильник повыше, отчего бледные тени хороводом скакнули вокруг нее, как кузнечики, и замерли, мелко дрожа. Указывающая повернулась вокруг своей оси, разглядывая темные проемы между домами, покосившиеся заборы, запертые двери и закрытые тяжелыми ставнями окна, и в этот момент произошло невероятное.
Казалось, что кто-то очень большой дунул с дальнего конца улицы. Невидимый и неощутимый ветер, для которого стекла не являлись преградой, пронесся по деревне, и все фонари, в том числе и тот, что был в ее руке, погасли в мгновение ока, погрузив деревушку во мрак.
Шерон выругалась вслух, отбросила бесполезный светильник в грязь, быстро вытащила из сумки игральные кости, не глядя швырнув их в лужу.
Белый свет появился на кончиках пальцев ее левой руки и затрепетал, как испуганный галчонок, угодивший в силок, — сердце Шерон стучало как бешеное. Она не обольщалась и понимала, кто и зачем погасил огни.
Из-за ближайшего дома к ней метнулась быстрая тень. Вымокший, испуганный пес, скуля, прижался к ее ногам. Его била крупная дрожь, и он, как и любое живое существо, хотел лишь одного: оказаться как можно дальше отсюда. Желательно в теплом доме, за надежными дверьми.
Шерон сжалилась над ним и, несмотря на близкую опасность, потрепала по мокрой голове:
— Все будет хорошо. Не бойся.
Зверь не верил ей, с тоской заглянул в глаза, моля спасти, уйти вместе с ним.
— Все будет хорошо, — рассеянно повторила она, краем глаза заметив мимолетное движение за домами.
Ей оставалось лишь порадоваться своим способностям. Обычный человек видел непроглядный мрак, для указывающих же ночь оставалась сплетением серых, графитовых оттенков и угольных полутонов. Она не была слепа и беспомощна, и в этом ее преимущество перед обычными людьми.
Зверь у ее ног зарычал, влажная шерсть встала дыбом, он прижался брюхом к грязи, но было понятно, что его рычание лишь жест отчаяния.
— Уходи, — сказала ему Шерон, вглядываясь во мрак. — Уходи, пока не поздно.
Но тот, считая, что находиться рядом с человеком надежнее, остался и продолжал рычать со страхом и ужасом.
Кости под ногами внезапно подскочили в воздух, стукнулись друг о друга, упали, кружась все быстрее и создавая на грязной земле подобие сияющего круга, защищавшего указывающую и пса.
Оно появилось прямо перед ней, нелепое длиннорукое создание с широченными, похожими на лопаты ладонями и толстыми пальцами. Шерон швырнула светом, но враг с проворством хорька поднырнул под него, змеей скользнул вперед, прыгнул влево, затем вправо, не давая возможности нанести точный удар. Обрушился на девушку, замахнувшись двумя лапами, атаковал, но сияющий круг сдержал его.
Шерон отшатнулась, взмахнула над головой рукой, в которой был зажат стальной стилос, набрасывая на проворную гадину сотканную из мрака удавку.
Но вместо шеи зацепила лишь запястье.
Ловушка едва не вырвалась из ее пальцев, таким мощным был рывок. Шерон, рыча ничуть не хуже, чем находящаяся рядом собака, подогнула колени, с размаху упав на землю, и вбила стилос в почву.
Дробитель, не издав ни звука, грохнулся на спину, словно ему подрубили ноги, забарахтался, пытаясь встать, дотянуться до указывающей, но та швырнула в него новую порцию белого света.
Раз. Другой. Третий. Не обращая внимания на то, что страшные руки стараются схватить ее.
Наконец заблудившаяся душа нашла выход из страшного тела. Чудовище затихло, сжалось, ссохлось и превратилось в прах, который смешался с грязью и дождевой водой.
Пес облегченно залаял, бросился в ставший безопасным мрак, а Шерон щелкнула пальцами, заставляя исчезнуть белый огонь на земле. Подняла теплые игральные кости и прикоснулась к ним губами, благодаря за помощь.

Лавиани сидела вытянув ноги, не замечая, как вода льется по ее липнущим к щекам волосам, как холодит кожу. Пустая улица без единого фонаря казалась угольно-серой и недружелюбной даже после того, как указывающая расправилась с отродьем, напавшим на нее.
Сойка, оставаясь незамеченной, наблюдала за схваткой с крыши.
Это было… познавательно.
Для нее важно было понять, что представляет собой эта тихая девчонка. Есть ли в ней хоть что-то, кроме алого плаща, делающего ее особенной. Тот стержень, который позволит им выжить в Талорисе. То, из-за чего она зачем-то нужна шаутту. Сможет ли рассчитывать на нее, когда они окажутся в городе, проклятом вот уже тысячу лет. Там, где когда-то был уничтожен Скованный.
То, что увидела бывшая наемница Ночного Клана, впечатляло. Девочка была смелой, это неоспоримо. Не дрогнула, не отступила. Дралась холодно и расчетливо. Профессионально.
Серьезная разница с тем, что Лавиани видела днем. Из нее вполне мог получиться толк. В ином деле. Том, в котором специализировались сойки. Разумеется, если бы начали учить с детского возраста. Впрочем, Лавиани ни к чему была еще одна такая, как она. А вот указывающая на острове, где, по слухам, рыскают сотни заблудившихся, это самый подходящий спутник.

Глава одиннадцатая
ПУТЬ В АРАНТ

Они летали на белых львах. И не было ничего прекраснее этого зрелища. Цветущие, молодые, полные жизни и надежд. Магия была их кровью, и ничто не должно было сбросить их вниз. Так думали все мы, боготворя великих волшебников ничуть не меньше, чем Шестерых. А потом началась Война Гнева, и мы возненавидели их за ту боль, потери и тени, что пришли в наш мир. Их давно нет, а я все еще жив. И помню… Они летали на белых львах. И это было прекрасно.
Из рассказа пережившего Катаклизм

Пол в коридоре скрипел нещадно, и в темноте Тэо двигался едва ли не на ощупь. Было холодно, как и всегда на Летосе, и облачка пара вырывались из его рта.
Он не спал всю ночь, хотя хозяин предоставил спутникам указывающей отличные комнаты. Стоило задремать, как появлялся шаутт с зеркальным глазами, сдирающий кожу с живого Хенрина. Пружина просыпался от страшной боли, словно демон молотом забивал ему под лопатку стальной клин.
С этим что-то надо было делать, и он решил больше не оттягивать неизбежное.
Постучав в хлипкую, рассохшуюся дверь, которая держалась на слабых старых петлях, он прислонился спиной к стене и, закрыв глаза, стал ждать, чувствуя, как едва заметно печет кожу под странной меткой. Тэо слышал, что босые ноги коснулись холодных досок пола, остановились с той стороны преграды.
— Кто? — тихо спросила Шерон.
— Это Тэо.
Он почувствовал ее мимолетное колебание.
— Сейчас.
Указывающая открыла дверь, впустила его в маленькую комнатку, кутаясь в тонкую шаль. На столе мирно и ровно горел огарок свечи.
— Что случилось?
— Нам надо поговорить.
Девушка указала ему на единственный стул. Сама села на кровать, поджав под себя босые ноги.
— Во-первых, я так и не сказал тебе спасибо за то, что ты выручила меня в Нимаде.
— Это не стоит благодарности. У нас не бросают людей в беде.
— Во-вторых… ты, наверное, сочтешь меня ненормальным после того, что я тебе расскажу. Но… В общем, вчера мы встретились с тобой не просто так. Я и Лавиани искали тебя.
— Зачем? — тихо спросила та.
— Только не смейся. Но я столкнулся с шауттом. — Пружина увидел, как ее красивые брови поползли вверх. — Он поставил меня перед выбором. Или умереть, или выполнить его приказ.
Девушка прошептала:
— Значит, и к тебе эта тварь приходила.
Он удивился ее словам, но прежде, чем успел что-то сказать, указывающая спросила:
— Что хочет демон от тебя?
— Чтобы и я и Лавиани пошли с тобой.
— Ты не ошибся?
— Если только в Нимаде нет других указывающих по имени Шерон.
— А ты знаешь, куда я направляюсь, Тэо?
— На Талорис.
Он видел, как на мгновение прищурилась сероглазая девушка, как сжались ее губы.
— Демон оставил мне это. Не знаю зачем. Сказал отдать тебе. — Акробат вытащил из кармана костяной медальон на кожаном шнурке, протянул Шерон.
Это была небольшая фигурка дельфина. Димитр привез ее много лет назад из Варена. Амулет, хранящий от зла. Когда он погиб в море, указывающая повесила вещицу на кровать Найли.
— Послушай, — сказал Тэо мягко. — Я не понимаю, что происходит. Демон вселился в моего мертвого друга. Шаутт выглядел именно так, как говорили легенды. Лавиани тоже видела его, и у нее тоже нет выбора. Мы хотим пойти с тобой. Для меня это важно.
Она справилась с собой, хотя в голове все еще царил полный сумбур.
— Важно? — ровным голосом произнесла Шерон, убирая дельфина в сумку.
— Мне проще показать, — ответил он и быстро снял свитер.
— Эй, слушай… — попыталась остановить его вскочившая девушка и задохнулась от ужаса и отвращения, когда он стянул рубаху и повернулся к ней спиной. — Шестеро храни нас!
От черного, впитавшегося в кожу маслянистого рисунка, покрывающего всю левую лопатку, веяло недружелюбной силой. Он уже заполз на плечо, но здесь был пока еще бледным и не слишком заметным. Кожа в некоторых местах стала прозрачной, и под ней, словно через стекло, были видны сосуды, мышцы и сухожилия.
— Это знак той стороны?!
— Да.
Она впервые видела такое.
— Выходит, рядом со мной настоящий меченый?
— Прости? — не понял он.
— Так у нас называют пустых.
— Ты можешь избавить меня от него?
На ее ошеломленном лице отразился ужас:
— Я?!
— Ты указывающая.
— Но я не одна из Шестерых. И не великая волшебница. Метка водоворота и пустые — всего лишь легенда.
— Ну тогда обе легенды сейчас перед тобой.
— Это проявление магии асторэ. Темной силы, которую принес в мир Наездник. Могу я посмотреть поближе?
— Пожалуйста.
— Больно? — Она осторожно коснулась израненной кожи подушечками теплых пальцев.
— Немного, — неохотно признал тот. — Лавиани остановила это на время, но сказала, что указывающие справятся лучше. Именно поэтому я приехал в ваше герцогство.
Ее левая рука загорелась светом, Шерон ощупывала каждый дюйм рисунка.
— Кто она такая, раз смогла справиться с подобным?
— Я не знаю. Откровенность не входит в ее добродетели.
Девушка хмыкнула, закрыла глаза, глядя на все это иным зрением, потянулась… и ее буквально отбросило в сторону. Она очутилась на полу, тряся головой, а Тэо оказался рядом, с тревогой заглядывая в глаза.
— Ты в порядке?
— Дай мне минуту.
Стараясь не показывать, как дрожат пальцы, она вытащила из сумки плоскую кедровую коробочку, сняла крышку и вытащила одну из четырех тонких, но длинных игл.
— Ты знаешь, что в тебе есть магия?
— Во мне есть боль и ночные кошмары. Что ты намерена делать с этим орудием пыток? — В его голосе проскользнула настороженность.
— Я не смогу тебя избавить от того, что на спине, Тэо. Но уберу боль. Ты знаешь, откуда появилась метка?
Акробат хмыкнул.
— Долгая история. Ай! Скованный тебя забери! — Он дернулся, и в ушах странно зазвенело, когда Шерон ловко воткнула первую иглу прямо в центр водоворота.
Указывающая посмотрела на него неодобрительно, но ничего не сказала, и следующая игла вошла под кожу чуть ниже, теперь уже безболезненно.
— Это должно помочь.
— Зачем ты шаутту? Почему идешь на Талорис?
— Он украл у меня кое-что. Ребенка. Девочку.
Пружина помолчал, осознавая услышанное.
— Сколько лет твоей дочери?
— У указывающих не может быть детей. Она не моя в полном смысле этого слова. Найденыш. Мой муж привез ее с северных ферм. Единственная, кто выжил после зимней лихорадки. Эта болезнь в тот год убила многих.
— Мне жаль.
— Поверь, мне тоже.

Паром плыл, опережая рассвет.
Шлепал большими колесами по воде, обходил мели и острые, на мгновение показывающиеся из волн камни. Хрюли, недовольные тем, что их разбудили раньше времени и выгнали на холод из теплого хлева, сердито сопели и неохотно перебирали лапами в беговом круге, благодаря которому вращались водяные колеса. Иногда один или другой зверь тяжело вздыхал, почти как человек, уставший от жизни, и тогда на них покрикивала паромщица.
Тэо смог наконец-то заснуть. Он забылся на весь день и часть ночи, до тех пор пока они не пристали к берегу. Иглы Шерон сделали свое дело, прогнали кошмары. Акробат воспользовался подвернувшейся возможностью отдохнуть и грезил на палубе корабля, завернувшись в теплое серо-коричневое шерстяное одеяло, которое добыла для него указывающая на одной из остановок.
Сейчас он сидел не шевелясь, глядя на только-только появившееся, бледное холодное солнце. Лавиани, как обычно, торчала на носу и, судя по ее виду, пребывала в мрачной меланхолии. Шерон все еще спала, накрывшись алым плащом и положив под щеку ладошку. Пружина осторожно накрыл ее своим одеялом, отошел в сторону. Они были единственными пассажирами на борту.
Паромщица, ее звали Скела, совсем еще молодая девушка с двумя коротенькими косичками и треугольным личиком, на котором выделялись большущие светло-серые глаза, стояла у штурвала и отдавала приказы двум помощникам, присматривающим за хрюлями.
Утро выдалось очень холодным и туманным. Поначалу тот полз над удивительно спокойной водой фьорда, скользя над ней, словно конькобежец по льду, затем внезапно встал на дыбы, как дикий конь из просторных степей Лоскутного королевства.
Лоснящиеся хрюли в беговом круге, слушаясь команд, пошли медленнее, скорость упала. Помощник забрался на нос и выпустил в небо ручного альбатроса. Дымчатая птица распахнула огромные крылья и растворилась в молоке. Спустя минуту раздался ее крик справа, и девушка тут же крутанула штурвал в ту сторону.
Теперь они двигались, полагаясь лишь на дрессированную птицу, обходя невидимые в тумане скалы и опасные мели.
Через час проснулась Шерон, вымученно улыбнулась акробату, ежась от утренней свежести. Ее окликнула паромщица:
— Выпейте кипятка, госпожа! — Лицо у нее было задорное и смешливое. Было видно, что девчонка обожает свою работу.
Указывающей налили кружку горячей воды, бросили туда сухой малины, положили немного меда, и, грея о нее руки, та с удовольствием пила быстро остывающий напиток. Тэо также получил свою порцию, а Лавиани отказалась, отрицательно мотнув головой.
Она предпочитала помалкивать и на все расспросы указывающей о шаутте отвечала односложно, а затем и вовсе сказала, что не на допросе и, если ту что-то интересует, пусть пристает к акробату.
Туман начал подниматься и менее чем за полчаса превратился в низкие, капризные облака, грозящие в любой момент прорваться дождем. День сразу же стал серым и унылым, таким же, как и десятки других его осенних братьев.
— О чем думаешь? — спросил Тэо у Шерон, когда та стояла, опираясь на перила, и смотрела в воду.
— О юге. Ты много путешествуешь, Тэо?
— Приходится. Цирк — это дорога.
— Когда я была маленькой девочкой, то мечтала повидать мир. Яркий и цветущий. О нем так много писали в книгах, что мне давал отец. И я решила, что когда вырасту, то отправлюсь в путешествие.
Он внимательно посмотрел на нее, слушая, как кричат в небе чайки-поморники.
— Что же тебя остановило?
— Дар указывающей. Он проявился у меня в девять лет, и о путешествиях пришлось забыть навсегда. В тот день я стала взрослой.
— Дар навсегда привязал тебя к Нимаду. — Пружина все прекрасно понял.
Шерон улыбнулась:
— Мне нравилась эта жизнь. Я для нее создана. Но детские мечты никуда не делись…
— А твой муж сейчас остался в городе?
— Он умер.
— Извини.
Разговор затих сам собой.
Паром неспешно плюхал колесами, полз в широких морских протоках меж многочисленных скалистых островов, лежавших на воде, словно горсть хаотично рассыпанных семян гречихи. Большие и маленькие, поросшие лесом и мхом, с тихими бухтами и обломками того, что в другую эпоху, много-много лет назад, было городами — они оказывались перед Тэо, безмолвные и равнодушные, а затем исчезали за кормой.
Корабль плыл целый день, трижды заходя в поселки по берегам фьорда, чтобы сменить уставших хрюлей на свежих. Последний участок пути перед ночевкой преодолели уже в кромешном мраке, и дорогу снова указывал альбатрос.
— Не помешаю? — спросила Шерон у Лавиани.
Та, мрачная и раздраженная, что ее побеспокоили, дернула плечом:
— Сколько плыть до Аранта?
— Четыре дня. Если море будет таким же спокойным.
— Единственная дорога в Талорис — через столицу? — Сойке не нравился долгий путь.
— Арант ближе к этому острову, чем мы сейчас. Так что, хочешь ты этого или нет, нам придется ехать через него.
— А как мы переплывем пролив Проклятых?
— Я решу эту проблему.
— Нас отвезут?
— На Талорис? Сомневаюсь, что кто-нибудь согласится. Я умею управлять лодкой. И ботом, — неохотно призналась она, вспоминая, как Димитр учил ее.
— Но лодку еще надо найти.
— Указывающей не откажут. На чем переплыть пролив, мы найдем. Не сомневайся.
Лавиани кивнула, показывая, что вопрос исчерпан, и посмотрела на стоявшего в отдалении Тэо:
— Кстати, я все еще озадачена, как ты спокойно восприняла рисунок на спине нашего общего друга. Ну, и то, что согласилась взять нас на Талорис. Думала, тебя придется уговаривать.
— Трое могут выжить там, где погибнет один. Я не против вашей компании.
— Ты странная, девочка. Готова рисковать жизнью ради чужого ребенка.
— У тебя есть дети?
Лавиани долго молчала, слушая плеск ходовых колес. И ответила, удивляясь сама себе:
— Был когда-то сын. Он давно уже мертв.
— Мне жаль.
Вновь движение плечом:
— Это не относится к нашей ситуации, девочка. Просто забудем.
Но Шерон предпочла не заметить намек, что Лавиани хочет завершить беседу.
— Тогда ты должна понимать, почему я готова к путешествию на Талорис.
Холодные глаза обратились к указывающей:
— Не понимаю. Будь это твой ребенок, у меня не возникло бы вопросов.
Губы Шерон сжались в одну линию.
— У меня такое впечатление, что мы живем в разных мирах.
— Ну по сути так и есть, девочка. В моем не спасают чужих детей. Впрочем, собственных порой тоже. Но не будем об этом. Я вижу, что ты не отступишь. Для меня это самое главное.
— А почему согласилась ты? — Шерон говорила чуть более резко, чем хотела бы. — Тэо обещали помочь с его болезнью. Что предложил шаутт тебе?
— У нас не ночь откровений. Я и так рассказала тебе больше, чем многим другим. — В ее словах указывающей почудилась усталость. — Если мы закончили…
Шерон внезапно бросила в собеседницу стилос, и та, выставив руку, поймала его.
— Ты видишь в темноте не хуже меня, — произнесла девушка. — Но ты не одна из нас. Кто ты, Лавиани? У меня есть дар, у акробата метка. Шаутт не выбирает простых людей.
Пальцы сойки ощупали острый стержень, который можно было использовать как оружие.
— Я это я. А ты это ты. И даже акробат всего лишь акробат. Мы вместе, но не друзья, а потому не обязаны раскрывать друг перед другом душу. Если у нас все получится, мы расстанемся и разойдемся в разные стороны. Этого достаточно для того, чтобы сосуществовать рядом. — Она вернула девушке принадлежащее ей, и та с удивлением увидела на лице женщины легкую улыбку. — Что ты знаешь о Талорисе?
Ветер взъерошил короткие волосы девушки, и она сказала, прислушиваясь к плеску воды:
— Рыбаки обходят остров стороной. Люди туда не плавают уже много сотен лет. Его считают проклятым местом. Раньше, до Катаклизма, Талорис был самым большим городом севера, столицей Летоса. Прекраснейшая жемчужина Единого королевства. Там находился дворец великих волшебников и их школа. И один из трех крупнейших бастионов таувинов в обитаемом мире — Сенлен, называемый Лунным. И… много чего еще. После того как началась Война Гнева, когда Тион и его сподвижники выступили против Скованного, Талорис сильно потерял в своем величии. Затем случился Катаклизм. С тех пор город считается проклятым. Все, кто туда отправлялся, никогда не возвращались. В прошлые века из Талориса на другие острова, в особенно долгие зимние ночи, приползало зло. Указывающие отбрасывали его назад. Теперь эта земля словно погрузилась в спячку. Уже давно нет никаких нападений, и многие считают, что беда навсегда забыла дорогу в обжитые земли. Мы больше не дежурим на берегу, и фермеры перестали страшиться опасного соседа.
— А есть ли вообще опасность? Кроме легенд и мифов из прошлого?
Девушка вздохнула:
— Когда мой учитель был молод, несколько старших указывающих уплыли туда. С тех пор от них нет вестей. Если зло не беспокоит тебя, это не значит, что его нет.
— А мы туда премся. По приглашению шаутта. — Лавиани сплюнула за борт. — Не зря ведь существует пословица, почему не стоит доверять твари той стороны.
— Не зря, — эхом отозвалась Шерон. — Но мы приняли решение.
Сойка вместо ответа вновь плюнула в воду.

В последний день пути паром покинул царство фьордов, перестал двигаться вдоль скалистых берегов и вышел в открытое море, скользя по зеркальной воде, точно огромная водомерка.
Тэо, перегнувшись через борт, смотрел на свое отражение, на облака, проплывающие внизу, и бледный шар солнца, то и дело сверкающий в разбегающихся волнах.
— Что ты там увидел? — спросила Шерон, подходя к нему.
— Ничего, — широко улыбнулся он ей. — Просто мне сложно поверить, что сейчас под нами то, что раньше было землей Летоса. Остается лишь смотреть на эти камни, — последовал кивок в сторону острова, к которому приближался паром, — и пытаться воссоздать у себя в голове картину прошлого величия.
— Получается?
— Нет, — рассмеялся Пружина. — Воображения не хватает, чтобы представить, что было на самом деле. Нам от истории достались лишь развалины. Я видел их во многих герцогствах.
Девушка согласно кивнула.
— Ты прав. Людям нашей эпохи приходится довольствоваться лишь осколками. Но я благодарна судьбе даже за них. Кое-что смогло пережить Катаклизм, и оно воистину прекрасно, хотя, приходится признать, не так совершенно, как в былые годы. — Она увидела, что он морщится во время движения и поводит левым плечом. — Как ты себя чувствуешь?
— Твои иголки помогают, — подумав, ответил тот. — Во всяком случае, я способен спокойно спать и не бояться, что криком переполошу весь паром. Шаутт, появляющийся в кошмарах, — не самая приятная вещь. А скажи, его вообще можно убить обычному человеку?
Вопрос ее удивил:
— Тебе в детстве разве не рассказывали считалочку?
— Какую?
Она прочитала по памяти:

Зеркало разбитое,
Олово разлитое,
Щепку дуба, козью кровь
Злому демону готовь!

— Этим их не убьешь, — не выдержала Лавиани, прислушивающаяся к разговору. — Поверь моему опыту.
— Ты пробовала? — рассмеявшись, спросил Тэо, но по ее лицу понял, что она и не думала шутить. — Серьезно?! И осталась жива?
— Как видишь, мальчик, — сухо сказала та.
Она замолчала, и Шерон с некоторой доли печали спросила:
— Подробностей мы не дождемся? Они бы нам пригодились.
— Подробностей? Вот тебе подробности, указывающая. Лучше не связываться с этим существом. Сделать, как оно просит, и уж точно не стоит поливать его козьей кровью. Это случилось в Нейкской марке. Я была молода. Гостила у… друга. Пустынь от тех мест довольно далеко, но я встретила лунного человека…         Скажем так, в не самый приятный момент моей жизни. Он вселился в моего… товарища. Довольно неприятный получился тип. Зеркальные глаза, как и у этого, кровь, похожая на ртуть, которая превращается в темный дым.
— Постой! — оборвал ее Тэо. — «Как и у этого»?! Ты что же, смогла его ранить?
— Это даже ранением нельзя назвать! — фыркнула Лавиани. — Поцарапала его, да и то чудом. Короче. В тот раз у меня не было дубовой доски и козьей крови, но я разбила рукой зеркало, всадила осколок ему в шею. Потому что тоже слушала глупые детские считалочки. Надо сказать, шаутт был довольно резв для того, кто должен умереть от касания зеркалом.
Она нехорошо улыбнулась, вспоминая ужас, нахлынувший на нее, когда тварь с легкостью убила сойку, с которым она работала, и собиралась разобраться с ней.
— И как же тебе удалось выжить?
Лавиани не стала говорить, что для этого потребовались все четыре ее бабочки, вся храбрость и все проворство, отчаяние, ужас и желание вернуться назад, к сыну.
— А как выживают воины, сражающиеся на границе с Пустынью?
— После столкновений с демонами, которые, по слухам, довольно редки, целыми остаются лишь единицы.
— Дам простой рецепт. Я била, рубила, колола и резала. А после сожгла все, что осталось. Существа, живущие в вечном мраке той стороны, не любят огонь.
После того случая она почти два месяца провалялась в горячке, и лекари не сомневались, что девушка, которой Лавиани тогда была, уже не выкарабкается. Но она совершила невозможное и осталась жить. В отличие от шаутта. Если честно, тогда сойка считала, что больше уже никогда не встретится ни с чем подобным.
Она не хотела продолжать этот разговор и решила напомнить акробату их прошлую беседу:
— Не пришла ли пора следующей части истории? Раз уж мы снова вместе.
— Истории о чем? — не поняла Шерон.
— Я рассказываю Лавиани легенды, — улыбнулся Пружина. — О том, кто такие асторэ и как они потеряли волшебство.
— Но ведь это всем известно, — недоуменно приподняла брови указывающая.
— Кроме меня, — не слишком благосклонно буркнула в ответ сойка.
— Насколько я помню, мы остановились на том, что Шестеро обманом забрали у асторэ магию и выбросили их на ту сторону.
— Угу.
Тэо на мгновение задумался:
— Это привело к печальным последствиям. Шестеро не предусмотрели их. Отбросы магии и совершенно другой мир, чуждый всему живому, начали менять бывших хозяев нашего мира. К тому же вокруг витало то, что они когда-то создали своими руками, — гвины, их вторые, порочные и опасные дети. Эта накипь, истинная суть зла, слилась со своими родителями, а измененная магия довершила остальное. Почти все асторэ исчезли, и появились новые существа. Тени. Горький дым. Дыхание мрака. Демоны тьмы. Лунные люди. Те, кого мы называем шауттами. Ими правила ненависть и смерть.
— Так это я Шестерых должна благодарить за то, что тащусь в Талорис, — скривилась Лавиани. — Вот тупоумные ублюдки. Жаль, что я не вижу их рожи. Это все равно что запереться в доме, в котором полыхает пожар, и проглотить ключ. Незавидная судьба у тех, кто нас создал. Из богов в чудовища.
— Не все асторэ стали шауттами, — тихо сказала Шерон.
— Верно, — кивнул Тэо. — Среди них были те, кто мог сопротивляться той стороне, кто не потерял себя. Они держали оборону во мраке, на острове света сражались с шауттами. Пытались отправить весть Шестерым о том, какая беда вскоре ждет все живое. Старались найти выход из мира, куда попали благодаря лжи и обману. И гибли. И вот когда их осталось совсем мало, один из них нашел способ вырваться из узилища. Он и еще несколько его друзей прошли все слои темного мира и вернулись обратно, но этот переход дорого обошелся им. Асторэ стали людьми.
— Смешно, — сухо сказала Лавиани, даже не собираясь смеяться. — Ниже пасть просто некуда.
— Немного не так, Тэо, — поправила его указывающая. — Внешне они были похожи на людей. Такие же, как мы. Но в них текла прежняя кровь, кровь тех, кто обуздал магию и создал нас. Сменялись поколения, и они стали забывать, кем являются, пока не появился Вэйрэн.
— Вэйрэн Темный Наездник. Под таким именем его теперь знают, — произнес акробат. — Он не мог пользоваться волшебством, которое отобрали у его народа Шестеро, но обладал способностью проходить на ту сторону. Там он учился, узнал новую магию, перенял то, что было у шауттов.
— Демоны поделились с ним просто так? — хмыкнула Лавиани.
— Конечно же нет. Они поняли, что этот асторэ для них настоящий подарок. Шанс причинить много зла. И они начали дарить знания, исподволь затягивая своего нового «друга» во мрак. Сперва он не сообразил, чем это грозит, а затем было уже слишком поздно. Он сам в какой-то степени стал злом, у которого появилось новое волшебство. Магия, связанная с той стороной. Темный Наездник пустил шауттов в наш мир, и они убивали, насылали мор, жгли города и отравляли водоемы. Демоны окончательно отравили разум Вэйрэна, рассказали ему о том, что сделали Шестеро, и он захотел отомстить убийцам своего народа. Шаутты сковали ему из тьмы черные доспехи, ключи к их миру, способные призвать легионы из мрака. И Темный Наездник поднял асторэ на войну, а также сторонников-людей, поверивших ему. И вот состоялась Битва Теней. На бледных равнинах Даула, колыбели человечества, которая теперь скрыта под водами Жемчужного моря, произошло грандиозное сражение. Вэйрэн и его сподвижники оказались так сильны, что убили Мальта и ранили Моратана. Но оставшиеся четверо смогли победить его.
— Горькая была победа, — произнесла Шерон, и взгляд ее серых глаз стал печален. — В той битве погибло множество людей с обеих сторон. Сотни тысяч остались на равнине, и мир опустел. Пал Темный Наездник и почти все асторэ. Из семнадцати семей уцелели лишь две. Разбитые армии шауттов были выброшены обратно на ту сторону. Эпоха Света закончилась в тот час. Моратан умер на следующий день от ран.
— А я думала, боги умереть не могут. — Лавиани не скрывала ехидства.
— Они никогда не были богами, хоть и стали равными им. Мы почитаем их как тех, кто спас мир от шауттов, — произнесла указывающая.
— Временно, прошу заметить. К тому же с учетом того, что благодаря им появились демоны, заслуга Шестерых явно переоценена.
— И все же они осознали свою ошибку и попытались ее исправить.
Лавиани на этот аргумент Шерон лишь фыркнула, но решила не спорить.
— Чтобы победить Вэйрэна, пробить его черные латы, Шестерым пришлось драться его же оружием, используя магию той стороны. Магию демонов, — произнес Тэо. — Они коснулись ее и оказались отравлены. Понимая, что рано или поздно та сторона захватит их, обратит во мрак, как это случилось с Наездником, они решили уйти. И покинули наш мир, чтобы не подвергать его риску. Ну а Вэйрэну не удалось вернуть потомкам асторэ то, что принадлежало им по праву.
— Учеником Шестерых был Скованный?
— До появления Скованного должно было пройти еще две тысячи лет, — объяснила ей Шерон. — И он обладал лишь толикой той мощи, что была доступна магам прошлого.
— Но вполне достаточной, чтобы у нас случился Катаклизм, последствия которого мы расхлебываем до сих пор.
Тэо кивнул, соглашаясь со словами сойки, и добавил:
— Зато теперь ты можешь представить, на что способны были Шестеро и Вэйрэн.
— Вы сказали, что после битвы часть асторэ уцелели?
— Да. Они поняли, как заблуждались, заключив сделку с шауттами. Увидели, кто на самом деле враг этого мира — демоны. Они пытались договориться с людьми вместе сражаться с темными сущностями, вырывающимися в наш мир, но после Битвы Теней им уже никто не доверял. Великие волшебники находили их и убивали, опасаясь, что среди этого народа появится новый Темный Наездник и все начнется по новой.
— Ну да. Потомки асторэ, судя по вашему рассказу, слишком похожи на нас, чтобы не совершать глупости. — Лавиани откровенно зевнула, показывая всем, что беседа ей наскучила. — Есть над чем подумать.

Низкие облака наконец-то поднялись, обнажив скалистые вершины неприветливых островов, походивших на серых медведей. На берегу самого большого из них, среди огромных расколотых валунов виднелись черно-зеленые крыши маленькой деревушки. Скела, ежащаяся от холода, направила паром в ту сторону, гортанно крикнув подуставшим хрюлям, и звери тут же сбавили ход, а затем и вовсе остановились.
Тэо следил, как паром медленно скользит к причалу, преодолевая последние ярды, как мужчины кидают ожидающим толстые, просмоленные тросы, темные от времени, как крепят концы, и поднимаются вверх водные колеса.
— Пассажиры есть? — спросила девушка у столпившихся на пирсе.
— Только грузы.
— Размещайте вдоль бортов. Да крепите понадежнее. К вечеру будет волна.
Следующие полчаса местные таскали ящики, катили бочки, обвязывали веревками, накрывали парусиной.
Шерон ненадолго сошла на землю, спросив у первого же прохожего:
— У вас все спокойно в деревне?
— Да, госпожа. Ни больных, ни тех, кто при смерти, в этом месяце нет, и, надеюсь, не будет.
После погрузки случилась задержка — новые хрюли не желали вылезать из теплого хлева и работать. Протяжно стонали и норовили плюнуть. Только щелканье кнута заставило их залезть в беговое колесо. Но наконец паром отчалил и, набирая ход, начал отползать от берега.
Сквозь разрывы свинцовых облаков впервые проглянуло солнце, и мир на какое-то время расцвел красками, словно невидимый художник перестал лениться и взялся за дело, проведя яркой кистью по серому цвету. В воде появились темно-синие блики, земля стала золотисто-оранжевой, вспыхнула слюда в пурпурных скалах, а деревья больше не казались такими мрачными, окрасившись желтым туманом увядающей листвы.
Но внезапно облака вновь сомкнулись, перерубив копья солнечных лучей и вернув настоящую действительность, блеклую и унылую.
— Скованный вас всех, — буркнула Лавиани. — Погода меняется. Скоро начнется болтанка.
Тэо, слышавший ее слова, некстати вспомнил прошлый шторм, в котором выжил лишь благодаря уинам. Впереди, под низким осенним небом, между двумя горбатыми островами из воды торчало нечто. Акробат прищурился, пытаясь разглядеть.
— Клянусь Шестерыми, — прошептал он, когда корабль подошел поближе и дымка рассеялась.
Это оказалась огромная кисть руки, величиной, наверное, с дом. Указующий перст, украшенный мраморной печаткой, был направлен в сторону недружелюбного неба. Девушка-паромщица крутанула штурвал, обходя препятствие слева.
— Шерон, что это?! — крикнул он, завороженно глядя на проплывающую мимо длань и думая о том, какого же размера статуя, скрытая под толщей воды.
— Памятник, посвященный таувинам, защитникам людей, — подойдя, ответила та. — Их называют солнцеяркими, хотя теперь никто не знает за что. Они стояли здесь еще до Катаклизма, во времена Единого королевства. Интересно… какое у него лицо? Каждый раз я представляю его себе по-разному. Уцелела лишь одна статуя. На Рубеже, в Пустыни. Говорят, ее видно из замков Белого огня.
— Бесполезная груда камней, — скривилась Лавиани, занимавшаяся тем, что неспешно точила нож на выпрошенном у одного из паромщиков маленьком точильном камушке. — Видала я обломки этой штуки в Соланке. Остались лишь пальцы да куски сандалий. Из остального построили несколько кварталов домов. А вон еще какая-то дрянь торчит. Мы, кажется, плывем над древним городом.
«Дрянь» была так далеко, что в первые минуты Тэо никак не мог понять, что же это такое.
Из моря вырастали шесть колоссальных угольно-черных колонн, которые удерживали огромный купол. На нем уже давно не было позолоты, а небесная краска выцвела, сползла, осталась лишь на краях темными пятнами. Многочисленные выдолбленные в камне звезды тоже были черными и спиралью уходили к вершине, возможно раньше увенчанной каким-нибудь символом, а теперь совершенно голой, словно лысина великана.
— Клянусь Шестерыми, многое бы я дал, чтобы прогуляться по этому городу, — прошептал Тэо.
— Ну так ныряй, — хмыкнула Лавиани, услышав его. — Уверена, там полно уин, которые тебя обожают. Покажут, что к чему.
— Глупо так шутить, — нахмурилась Шерон.
— Почему? — невинно поинтересовалась та.
Указывающая не ответила. Резко отвернулась. И сойка небрежно пожала плечами.
Строение приближалось, Тэо уже видел сложный орнамент. Множество сцен, от которых разбегались глаза. Храбрые люди, ошеломительные красавицы, великие короли и легендарные герои. События, которые когда-то были реальностью, затем стали историей, позже превратились в легенду, после в сказку, а потом и вовсе забылись, не оставив после себя даже памяти.
Тэо было жаль этого. Жаль тех судеб, что потеряны. Того опыта, тех историй, что никогда не будут переданы и рассказаны. Тех людей, которые жили, любили, сражались, интриговали и были примером для подражания поколениям, кости которых давно покоятся там, где теперь морское дно.
Скела направила нос судна прямо между колоннами, приказав хрюлям замедлить бег. Здание времен Единого королевства надвинулось на них, накрыло густой холодной тенью.
— Лихачит девчонка, — ухмыльнулась Лавиани и крикнула неожиданно звонко, увидев, что одно из колес вот-вот попадет на препятствие: — Правее бери!
— Не волнуйтесь, госпожа! Я плавала так много раз! — беспечно ответила та, тронув штурвал.
Вблизи стало еще сильнее заметно, насколько сильно каждую из мощных колонн подточило море. Серо-зеленые волны с шумом, хлестко били по камням, вода бурлила, пенилась, сердито шипела, впиваясь невидимыми зубами. Акробат понимал, что пройдет несколько веков и опоры не выдержат давящего на них веса, подломятся, и вся конструкция отправится на дно, к уинам.
Паром вплыл под строение. Здесь было еще темнее и холоднее, резко и крепко пахло соленой водой, а также водорослями и ракушками, плотно облепившими камни. Пружина поднял взгляд вверх, туда, где на высоте сорок с лишним ярдов раскинулся, словно огромный зонт, мрачный купол. Не будь наверху продолговатых окон, отсюда казавшихся совсем маленькими, он вряд ли смог бы рассмотреть детали.
Но тусклый свет, проникая внутрь, разгоняя густые тени, предоставив возможность любоваться прекрасно сохранившимися фресками белокрылых львов, на спинах которых, пригибаясь к пушистым гривам, мчались молодые люди в черных свободных одеждах. Они неслись сквозь огненный дождь вперед, к только им известной цели, разрубая сияющими мечами тени, оказавшиеся на пути, закрываясь золотыми круглыми щитами от алых молний.
— Забери меня Скованный! — произнес он. — Это же…
— Ученики того, кого ты сейчас назвал. — Шерон смотрела в том же направлении. — Тион, Арила, Нейси, Гвинт, Лавьенда, Кам, Марид, Нэко, Войс и многие другие. Очень красиво. За тысячу лет эта фреска наверняка растеряла большинство своих красок, но до сих пор выглядит потрясающе. Я видела ее трижды и каждый раз не устаю поражаться мастерству художников. А ты что думаешь, Лавиани?
Та с неохотой подняла голову:
— Мне нет дела до мертвецов, указывающая. Ни до тех, кто рисовал. Ни до тех, кто здесь нарисован. Они давно уже обратились в прах.
— Люди, быть может, и стали прахом, но не то, что они создали.
— Ну… это вопрос времени. Все исчезает… — Сойка уже смотрела вперед. — А я так и вовсе вижу ее в первый и в последний раз. И забуду уже к вечеру.
Шерон переглянулась с Тэо, и тот печально покачал головой. Лично он жалел, что полутьма не позволяет рассмотреть все детали огромного изображения.
— Как называется это место? — спросил акробат, когда паром выплыл из-под купола.
— Герои.
— Странно.
— Почему? Они все герои. Те, кто сражался с асторэ. Усмирял шауттов, делил один костер с великанами и дружил с эйвами. Они — наша последняя легенда. Те, кто завершил Эпоху Процветания. Не согласен?
— Что легенда — да. Конечно. Но за каждым из них тянется мрачный след. Кровавая история. Можно ли таких людей называть героями?
Вновь подала голос Лавиани:
— Ты беспросветный романтик, циркач. Героем не становятся, рубя мечом ромашки на поле. Обычно за теми, кто превращается в легенду, горы трупов, реки крови и целый воз предательств, измен и насилия.
— В нашей компании хоть кто-то должен быть романтиком, — улыбнулся он. — Я просто обязан разбавлять твой мрачный взгляд на жизнь.
— Поживешь с мое, посмотрим. Так что, пока есть такая возможность, наслаждайся видами. — Сойка широким взмахом руки, словно благодетель, делающий подарок, указала на море.
Прямо по курсу из воды поднимались шпили, очень похожие на усы чудовищного лангуста. Такие же длинные, украшенные наростами, острые, темно-зеленые. А за ними из пены морской выползала на остров порядком разрушенная, зубчатая стена, заканчивающаяся плоской пузатой сторожевой башней, на крыше которой бесцеремонно росло хлипкое деревце, уже успевшее растерять все листья. Справа торчал каркас древней постройки, где морские птицы свили множество гнезд.
— Как назывался этот город?
— Никто не помнит.
Паром стал обходить торчащие из воды препятствия по дуге, и вскоре они пропали в осенней дымке.
Погода ухудшалась, путешественники здоровались с крепким ветром и волнами. Следующий час море бросало их из стороны в сторону, подбрасывало и с насмешкой роняло вниз. Колеса крутились как бешеные, хрюли шипели и выбивались из сил, дымчатый альбатрос парил впереди, играя с ветром и не боясь его, девчонке-паромщице пришел на помощь один из двух мужчин. Он встал за ней и взял штурвал в крепкие руки, до тех пор пока суденышко не оказалось среди бесчисленных островов, в бесконечных проливах, в которых не знающему этих вод человеку ничего не стоило заблудиться.
Когда солнце уже было в зените, они подплыли к маленькому городку. Дома с ярко-белыми стенами поднимались вверх по каскадным ступеням скал. Чуть дальше, за городом, в начинающемся ущелье, находились развалины огромной круглой постройки. Даже разрушенная, эта башня оказалась выше всех домов поселения.
Большую часть неглубокой гавани с тихой водой занимал мост, начинавшийся от правого берега и обрывавшийся прямо в воду, — от него уцелело лишь два первых пролета. Он был такой древний, сглаженный дождями и ветром, что, казалось, серо-зеленый камень раскрошится, стоит только его коснуться.
На самом краю обрушения, свесив ноги в пустоту, сидел человек и небрежно бросал в небо бумажных голубей. Самодельные птички, выпущенные умелой рукой, подхватывал ветер, и они долго-долго держались в воздухе, стремясь к далекому берегу, но в конце концов все до одной падали в море.
Заметив паром, он отправил в полет последнюю птицу, подхватил лежавший рядом с ним узкий меч-ублюдок и поспешил по древнему мосту в сторону причала.
Когда корабль пришвартовался, моряки вывели уставших хрюлей из бегового колеса, накинули на складчатые шеи крепкие ошейники и повели зверей прочь. Те не сопротивлялись, предчувствуя вкусную еду и долгий отдых.
Грузчики скатили с палубы бочки и стали заносить грубо сколоченные ящики. Тщедушный торговец спорил со Скелой за каждый улт, но та была непреклонна, и мужчине пришлось выплатить все до единой монеты, хмурясь и бормоча мясистыми губами неслышные ругательства.
— Далеко еще до Аранта? — спросил у Шерон Тэо.
— Чуть больше часа.
Вернулись паромщики, привели новых хрюлей взамен прежних. Сытые звери с лоснящейся лиловой шкурой охотно залезли в беговое колесо, просовывали сквозь прутья длинные изогнутые морды с мягкими влажными носами, клянчили яблоки или какое-нибудь другое лакомство.
Появились новые пассажиры: уже немолодая женщина, держащая за руку пятилетнего мальчугана; двое плечистых мужчин в плотных кожаных куртках и рыбацких парусиновых шляпах; купец, товар которого успели загрузить; девушка, судя по сопровождавшим ее слугам, из благородных, и мечник, запускавший бумажных птах.
Лавиани по привычке изучала каждого из них, расслабленно сидя на борту парома, чуть прикрыв глаза. Заинтересовал ее лишь последний пассажир. Молодой парень возраста Тэо.
Статный и крепкий, с открытым, располагающим к себе, спокойным лицом, мужественным подбородком, высокими южными скулами и красивым, аристократичным носом с ровной переносицей. Волосы незнакомца оказались длинными, волнистыми, собранными в хвост, перетянутый черной атласной лентой. Удивительно светлыми, как и брови с ресницами.
Лавиани сперва решила, что он дариец, уж больно похож, но ее смутила золотистая кожа, редкая в северных герцогствах, которым вечно недостает солнца. Но больше сойку заинтересовало другое. Руки, точнее, пальцы. Крепкие, цепкие, сильные. То, как он держал спину и ставил ноги. Да и вообще двигался. Опытному глазу становилось понятно, что странный бастард, сейчас для удобства переброшенный за спину с помощью широкого ремня, носится отнюдь не для украшения.
Она еще раз обратила внимание на оружие. Клинок длинный и узкий, шириной всего лишь в пол-ладони. С широким простым перекрестьем, очень ухватистой, длиннее стандартной, рукоятью, что было удобно при сложном фехтовании, когда руки могут ложиться на гарду, постоянно менять свое положение, быстро и стремительно, как это предпочитают делать в южных школах, где-нибудь в Треттини или Соланке.
Ножны выглядели убого — выцветшие, старые, поцарапанные и совершенно невзрачные. Но она готова была поклясться, что с лезвием, скрытым под ними, все в порядке.
Парень приветливо улыбнулся молоденькой Скеле, отдал ей монетку, не споря, как многие другие, о цене, и бросил тяжелую сумку на носу, недалеко от того места, где сидела Лавиани.
На нем была плотная бледно-голубая рубаха с закрытым воротом, короткая кожаная куртка рыжеватого цвета, со стальными заклепками и двумя рядами крупных медных пуговиц. Штаны заправлены в высокие, с узкими голенищами сапоги, грязные, повидавшие на своем веку множество троп и дорог. На штанах заплата, левый рукав на куртке надорван и зашит несколько неумело, да и вообще она истрепалась от ветра, дождя, пыли и солнца и давно уже требовала замены.
Он заметил, что женщина наблюдает за ним, посмотрел вопросительно. Глаза у него были ярко-зеленые, ярче, чем листва Туманного леса, проворные, все примечающие.
Сойка демонстративно отвернулась, но незнакомец сам решил начать разговор:
— Ты не спускала взгляда с моего меча, сиора. — Акцент у него был легкий, а речь певучей, словно у соловья.
Треттинец? Или все же ириастец?
— Да ну? — Сойка даже не обернулась. — Тебе показалось. Ступай себе мимо.
Тот не смутился:
— Обычно женщины так на оружие не смотрят.
— Просто подумала, насколько ржавой должна быть эта старая железка.
— У тебя довольно наметанный глаз. Фэнико и впрямь нельзя назвать новым.
— Фэнико. Это ведь старый соланский? Краснокрыл? — заинтересовалась она. — Фламинго, что ли?
— О! Сиора знает языки.
— Сиора много чего знает. Какой дурак называет меч Фламинго?
Незнакомец отвесил шутливый полупоклон, взмахнув несуществующей шляпой.
— Он перед тобой.
— Встречала я напыщенных идиотов, у которых были Громовержцы, Мстители, Разрушители и Стремительные, но Фламинго… — Она покачала головой. — Ты, мальчик, их всех переплюнул.
— Приятно слышать комплимент от столь сведущей сиоры.
Она громко фыркнула, показывая тем самым, что это ни в коей мере не комплимент.
— Ты плывешь в Арант? — спросил он.
— Эй, мальчик. Я хочу побыть одна. Неужели это непонятно?
Он принял ее грубость без обиды, пожелал доброго дня, но далеко уходить не стал, сел прямо на доски, в паре ярдов от нее, положив меч себе на колени.
Паром вновь вышел на неспокойную воду, еще более бурную, свирепую, чем раньше. Ветер засвистел в ушах, ледяные брызги волн то и дело дождем падали на палубу. Порой судно кренилось то на один борт, то на другой, и колеса с лопастями черпали не воду, а воздух.
Скелу у штурвала это не слишком смущало. Она, как и прежде, держала его вместе с мужчиной и целилась на только ей видимые в море ориентиры, а еще на парящего далеко впереди дымчатого альбатроса.
— Скоро конец плаванию! — весело прокричала паромщица. — Погода портится! Через три недели ни один корабль не покинет порт Аранта! Шторма идут! Ура!
— Чему она радуется? — удивился Тэо.
— Зимовке в Аранте. Это лучше, чем торчать в заваленной снегом деревушке. — Шерон неспешно зашивала порвавшийся алый плащ. — Но нам шторма не нужны. Я хотела бы вернуться в Нимад до их начала.
— Считаешь это возможным?
Девушка серьезно посмотрела на акробата.
— Мы должны верить в хорошее. Отчаиваться — значит проиграть. Мой учитель говорит: отчаяние и страх — это каменные башмаки, которые утянут тебя на ту сторону. А там нет ничего, кроме шауттов и смерти.
— Твой учитель прав. Но мы все рано или поздно попадем на ту сторону. Этого не избежать никому. Так какой смысл страшиться того, что тебе предначертано?
В ее серых глазах появилось задумчивое выражение, но, несмотря на это, Шерон улыбнулась:
— А ты необычный человек, Тэо по прозвищу Пружина. Разве неизбежность не должна страшить так же, как и неопределенность? К тому же смерть — понятие растяжимое. Да, мы все умрем, но такая неприятность может случиться завтра, а может и через сто лет.
Он вернул ей улыбку:
— В неопределенности все же есть неоспоримое преимущество — надежда. А за нее следует цепляться. Так что давай пока просто посчитаем. Сколько от Аранта до Талориса?
Она задумалась, ведя пальцем по темным доскам палубы.
— Я могу только предполагать. От столицы до северного берега дня три. Может, четыре. Затем через Проклятый пролив. Его можно пересечь часов за двенадцать. Если, конечно, с погодой повезет.
Он потер кулаком скулу, краем сознания отмечая, что под левой лопаткой вновь просыпается холодный комок шевелящихся дождевых червей, которые начинают покусывать кожу.
— Шторма действительно такие сильные? — тихо спросил он у нее.
— Сейчас они далеко в царстве снега и льда. Там, где даже спустя тысячу лет магия, оставшаяся после Катаклизма, бушует постоянно. Скоро ветра переступят невидимую границу, ринутся на юг, к материку, круша и погружая на дно не успевшие спрятаться в гаванях корабли. Это море Мертвецов, Тэо. И оно очень жестоко.
Акробат кинул взгляд в сторону волнующегося моря и увидел, что его разглядывает светловолосый мечник.
— Простите, что прерываю вашу беседу. Меня зовут Мильвио де Ровери, — представился тот и произнес обычную для дворян юга фразу: — Моя рука, сердце и меч к вашим услугам.
— Я Шерон, указывающая из Нимада. А это Тэо.
Следующий вопрос застал акробата врасплох:
— Не тебя ли называют Пружиной? Ведь ты циркач? Я прав?
Канатоходец увидел, как напряглись плечи Лавиани, а ее пальцы вцепились в перила.
Тэо подумал, что, возможно, перед ним один из охотников Эрбета.
— Я сразу тебя узнал. Ты тот самый акробат, что плясал над Брюллендефоссеном! Человек, повторивший подвиг Тиона! Я помню, как кричали люди на стенах Калав-имтарка! Позволь пожать твою руку! Мое восхищение!
Рукопожатие у него было крепким, а ладонь и пальцы точно отлиты из стали.
— Подвиг Тиона? — Шерон вопросительно посмотрела на Тэо.
— Вы не знаете, сиора? О нем много говорили лет десять назад. Акробат, прошедший по канату над пропастью на свадьбе правителя Горного герцогства.
Указывающая с сожалением покачала головой:
— Новости часто обходят Летос стороной.
— Я видел это чудо собственными глазами. Был счастливым зрителем. Где же твой цирк?
— Временно расстались.
— Понимаю. — Мильвио цокнул языком. — Ну а вы, сиора? Я не думал, что люди вашей профессии так молоды и прекрасны. На материке вас представляют едва ли не чудовищами. Хотите апельсин?
Его вопрос был неожиданным и поставил девушку в тупик. Мильвио расценил ее замешательство несколько иначе:
— Это такой фрукт. У вас на Летосе он не растет. А у меня как раз завалялась в сумке пара штук. Вам интересно попробовать?
Она знала, что такое апельсин. Отец, вернувшийся из путешествия в герцогство Варен, привез ей однажды маленький, бледно-оранжевый шарик. Вкусно пахнущий, ароматный и кислый.
— Почему бы и нет? — легко согласилась она.
Мильвио расстегнул деревянные пуговицы на своей сумке, ослабил кожаные тесемки и достал пару апельсинов. Каждый из них оказался в три раза больше того, что привозил ее отец. Ярко-оранжевая, казалось, излучающая тепло кожица, рельефная, необычная, притягивала взгляд. Светловолосый пассажир чуть выдвинул меч из ножен, разделил о клинок первый плод на две неравные части. Большую протянул девушке, меньшую акробату.
— Угощайтесь.
Запах брызнувшего во все стороны сока долетел до Тэо, и тот почувствовал, как желудок скручивается от боли и к горлу подступает тошнота. Мильвио посмотрел на него странным взглядом, спросив негромко:
— Что такое? Тебе нехорошо?
— Все нормально, — соврал тот. — Немного укачало. Я пройдусь.
Пружина быстро отошел в сторону, как можно дальше, оставив Шерон и мечника вдвоем. Канатоходец был озадачен, что привычный аромат вызывает столь неприятные чувства.
Стараясь дышать глубоко, он благодарил холодный ветер, бьющий в лицо, и ощущал, как по спине стекают ледяные капли пота и дрожат пальцы. Лавиани покосилась на него:
— Если собираешься опустошить желудок, делай это подальше от меня, мальчик.
— Со мной что-то не так.
— Ну да. Не так. У тебя метка той стороны размером с мою ладонь, и тобой заинтересовался шаутт. Это явно нельзя назвать нормальным.
— Апельсин. Мне так дурно никогда не было. Я едва не потерял сознание от запаха.
Та посмотрела на него недоверчиво:
— Смешно.
— А мне, как видишь, не очень. Это из-за отметины?
Сойка нахмурилась:
— Не имею ни малейшего понятия, при чем здесь солнечные шары?         Если тебя так перекосило от запаха, то что будет, если ты сожрешь его?
К горлу вновь подкатила предательская тошнота.
— Даже думать не хочу!
Лавиани наклонилась к нему:
— Ну тогда радуйся, что так легко отделался, не став его пробовать. К тому же отказ от апельсинов куда лучше, чем отказ от мяса или, например, воды. Если этим все и ограничится, можешь плясать.

— Ну и как вам? — с искренним интересом спросил мечник.
— Кажется… я люблю апельсины.
Тот расхохотался. Но не обидно и не зло:
— Я рад. Этот плод вырос в Треттини и проделал путь через половину мира, чтобы вы смогли оценить его по достоинству.
— Вы путешествуете?
— О да. Я люблю познавать мир, сиора. Немного сражался, немного писал стихи, беседовал с интересными людьми. Вы удивитесь, но таких гораздо больше, чем мы с вами думаем. Я постоянно встречаю их на своем пути. Вот вы, например.
Она не удержалась и ответила на улыбку:
— У вас очень насыщенная жизнь, господин де Ровери.
— Прошу вас, называйте меня просто Мильвио. Официальное обращение оставим для врагов и спесивых глупцов. Думаю, ваша жизнь ничуть не менее насыщенна, чем моя, сиора Шерон. Уверен, у указывающей много интересных историй.
Она вздохнула:
— Возможно, для жителей материка это и так. Для нас же это рутина и выживание.
Его зеленые глаза лукаво блеснули:
— Многие отдали бы все за ваш дар.
— Неужели?
— Никогда не задумывались над этим? Магия ушла из нашего мира, остались жалкие крохи, которые и найти-то непросто. Асторэ уничтожены, эйвы сгинули в своих лесах, шаутты и мэлги, на наше счастье, лишь изредка появляются на Рубеже. Больше нет великих волшебников. Тион был последним из них. Все стало иным. Многие историки считают, что слишком уж обычным и пресным. Указывающие — одно из редких явлений, в которых живет старое волшебство.
— Указывающие и Летос. А также умершие ночью и синее пламя. Как я понимаю, эти историки живут прошлым, Мильвио. И совсем не думают о том, какая долгая цепь тысячелетних событий привела нас к такому существованию. Катаклизм был финальной точкой, и его присутствие до сих пор эхом отдается по миру. Интересно, они задумывались над тем, что совершили? — Ее голос прозвучал грустно.
— Они? — не понял Мильвио.
— Великие волшебники. Скованный. Тион. Все остальные. Игры с магией, непонимание, амбиции, нетерпимость, нежелание услышать друг друга. Их давно уже нет в живых, а мы до сих пор расхлебываем последствия их ошибок.
Слыша ее тон, собеседник стал серьезен и сказал негромко, но все так же певуче:
— Все началось еще до Тиона и Скованного. Вы правы. Но мы уже ничего не можем изменить. Это наше прошлое.
Она слушала его, хмурясь, глядя на свои башмаки:
— Все так, Мильвио. Но я бы с радостью обменяла свой дар на обычную жизнь для моих соотечественников. Чтобы никто не прятался по домам с наступлением сумерек, чтобы тот, кто умер ночью, не бродил среди живых и чтобы никогда больше не видеть, как огонь становится синим. Вы тоже из тех людей, кто отдал бы все за такие способности, как у меня?
Светловолосый путник рассмеялся, и она подумала, что ей нравится, как звучит его смех.
— Я, сиора? О нет. Я из таких, кто никогда не хотел стать волшебником. От магии одни неприятности. Конечно, не всегда она зло. Указывающие тому примером, но… Хорошо, что волшебства осталось так мало.
Здесь она была с ним совершенно согласна.

Глава двенадцатая
ЗАКОНЫ ЛЕТОСА

Летос похож на тарелку из тонкого фальнского фарфора, которую с высоты уронили на грязную мостовую, и осколки разлетелись во все стороны. Герцогство, разбросанное по сотне мелких и крупных островов, являющихся жалкими клочкам былого могущества, чужакам кажется пустынным и разобщенным. Но стоит присмотреться, и становится понятно, что каждый из живущих здесь соблюдает законы и правила, которые не дают скатиться стране во тьму и ужас. Ибо это вопрос выживания.
«Жизнь Летоса».
Книга мореплавателя и торговца Эрада аль-Дамини.
Год 886 с момента сошествия небесного огня           

Вода была такого цвета, словно ее отлили из свинца. Тэо смотрел на море и чувствовал во рту привкус металла, думая о том, что создается впечатление: прыгни за борт — и ударишься о твердую поверхность.
Паром плыл по узкому фьорду с отвесными базальтовыми стенами, уходящими к сизым облакам. Со скал вниз срывались гремящие седые водопады, и холодные брызги воды долетали до пассажиров, а ветер, мечущийся где-то наверху, выл, как в каминной трубе, так жутко, словно сотни шауттов стояли на вершинах.
Лавиани тоже не нравился звук, Пружина то и дело видел, как она задирает голову, стараясь определить, где скрываются существа с зеркальными глазами.
Фьорд поворачивал на запад почти под прямым углом. Водяные колеса мерно чавкали, хрюли постанывали, но не устало, а от нетерпения, чувствуя близость человеческого жилья. Из воды к небу вырастала древняя стела, которую венчала каменная птица, самая большая из всех, что уцелели на Летосе.
— Альбатросы Скованного, — сказал Тэо неслышно подошедший Мильвио и оперся локтями о фальшборт. — Довольно величественное зрелище даже спустя века. Они попили много крови из Тиона и его сторонников. Каждый был крепче замка и опаснее целой армии. Прежде чем восставший ученик дошел до Талориса, ему пришлось уничтожить всех волшебных птиц.
— Уничтожить? Но этот цел.
— Магию, что жила в камне, — пояснил мечник. — Хотя, конечно, называть их работой Скованного — кощунство. Это произведение учеников Шестерых.
Альбатрос касался облаков спиной, Тэо даже не представлял, сколько весит каменное изваяние, которое было почти в два раза больше их парома.
— И что бы случилось, если бы асторэ сейчас появились здесь?
Голубоглазый мечник посмотрел на акробата с иронией:
— Ты мне и скажи.
— В смысле?
— Да ничего бы не было, дружище! В птице же нет магии. Появись здесь асторэ, они могли бы делать все, что захотели. Петь песни, пить вино и радоваться жизни. В прошлые же времена альбатрос бы остановил их за пять лиг. Смотри! Наконец-то Арант!
Широкая, похожая на дубовый лист гавань казалась пустой и неприветливой. На ее берегах расположился самый большой город Летоса, окруженный с запада и востока синеватыми высокими сопками, далекие вершины которых уже успел покрыть белый налет снега — и сейчас они горели бледно-желтым из-за света клонившегося к горизонту, выглянувшего из-за облаков солнца. Ветер, не сдерживаемый преградами скал фьорда, носился над морем, словно одуревший от счастья пес.
Серые каменные дома с черными крышами и массивными дверьми и ставнями. Улицы уходили от воды вверх, к замку, который даже спустя полтора тысячелетия с момента своей постройки был невероятно воздушен. Удивительные, темно-фиолетовые оттенки, высокие зубчатые стены с четырьмя тонкими башнями по углам. Пятая — самая высокая, такая высокая, что в пасмурные дни ее шпиль терялся в облаках, оказалась спиральной и словно выточенной из чистейшего льда.
— Местные говорят, что летом, когда солнце висит почти круглые сутки, башня напитывается теплом и светом, — сказал Мильвио, как и Тэо разглядывающий диво. — И во время долгих зимних ночей начинает сиять, словно настоящая драгоценность, отдавая городу солнечный свет. Сверху, должно быть, отличный обзор. Интересно, видно ли оттуда Талорис?
Тэо промолчал. Зато на вопрос ответила Шерон:
— Слава Шестерым, нет. Он севернее, и его скрывают сопки.
— Ну тогда жителям замка повезло, сиора. Лицезреть проклятую землю ежедневно куда хуже, чем сидеть на зябком сквозняке.
— Раньше гор не было. Они появились только после Катаклизма. В ту пору Арант был маленьким городком на Королевском тракте. В старых книгах пишут, что здесь росли чудесные вишневые сады. Благодаря магии они цвели по шесть раз в год. Войс, самый младший из учеников Скованного, очень любил это место и построил здесь свою башню. А потом и замок вокруг нее.
— То, что его создал волшебник, видно сразу, — негромко проронил Тэо. — Не представляю, каково это, жить выше, чем летают некоторые птицы?
Мильвио улыбнулся:
— Уверен, если бы по соседству стояла еще одна такая башня, ты бы натянул канат и повторил чудо, которое сотворил в Горном герцогстве. А насчет птиц… лучше подумать о том, каково это, каждый день подниматься и спускаться по бесконечным лестницам. Я бы, пожалуй, остался жить пониже.
Спустя несколько минут паром начал подходить к пристани, и Тэо отошел, чтобы взять свой вещмешок, валявшийся в ногах Лавиани.
— Мутный тип, — сказала та. И пояснила, поймав недоумевающий взгляд Тэо: — Ну, ваш новый дружок.
— В чем ты его подозреваешь?
— В том, что он лжет. Говорит, будто просто путешествует. Ты можешь в это поверить?
— Мы тоже, представь себе, путешествуем.
Она скривила кислую рожу:
— Не кажись глупее, чем ты есть. У каждого из нас есть цель. Я несколько дней торчала на этой шлепающей по воде посудине не ради прекрасных видов, мальчик. Те, кто приезжают сюда с материка, делают это не просто так. Кто здесь есть из чужаков? В основном торговцы, и оказываются они тут ради наживы. А этот… Мильвио на торговца не похож. Он убийца. Я таких носом чую.
Тэо посмотрел на мечника:
— Считаешь, он убивает за деньги?
— Что? А! Нет, конечно. Я считаю, он прекрасно умеет отправлять двуногих на ту сторону и знает, как управляться с железякой у себя за спиной. Но вряд ли делает это за марки. Исключительно ради торжества справедливости, и все такое.
— Нам-то какая разница? Он явно здесь не ради нас, — резонно возразил ей акробат.
— Мутный тип, — упрямо повторила та.
Они наконец-то причалили к высокому пирсу, сваи которого лизала морская вода. Скела тепло попрощалась с указывающей и, зардевшись, чмокнула Тэо на прощанье. Лавиани кисло улыбнулась на это и пошла вперед.
— Можем остановиться в замке, — предложила Шерон, когда та с ней поравнялась, и, увидев удивленный взгляд, сказала: — Это Летос. Указывающим везде рады. Даже за столом герцога. А вы мои спутники.
— Не стоит, девочка. Я бы предпочла гостиницу. Легко войти. Легко уйти. Да и господские перины не по моим костям. Знаешь хорошее место?
— Лучшая из четырех — «Селедочный король».
— Чудно! Я вас найду чуть позже.
Ни с кем не прощаясь, сойка скрылась среди встречающих паром.
— Не обращай внимания. Она всегда так, — сказал Шерон Тэо, и вместе они направились по пирсу в сторону главной городской улицы, когда их догнал Мильвио.
— Если вы ищете ночлег, то я с вами. Конечно, если не мешаю.
Тэо пожал плечами, девушка улыбнулась:
— Вы надолго в Арант?
— Корабль в Варен будет только послезавтра. Так что придется его дожидаться здесь.
Он предложил указывающей руку, и та, поколебавшись, приняла ее. Довольно быстро спутники оказались на площади, окруженной трехэтажными домами. Здесь, похоже, собралась половина города. В центре стоял свежесколоченный, возвышавшийся над толпой эшафот. На нем не было видно ни приговоренного, ни глашатая, ни охраны, ни палачей.
— Будет казнь? — спросил Тэо.
— Не здесь, — прошептала Шерон. — Тут лишь огласят приговор.
— Летос казнит своих преступников в море, — пояснил Мильвио. — Ты не знал? Все, что оно забирает, уже не возвращается обратно. Пускай сейчас день, но здесь иначе относятся к мертвым. А погибшие в море точно не станут заблудившимися.
— То есть человека утопят? — Спросил он это неодобрительно, хмурясь.
— Да. — Мильвио остановился. — Как это происходит, сиора?
Та ответила неохотно:
— Привязывают к ногам камень и кидают на глубину, подальше от берега. Это не дает возможности появиться заблудившимся, и уины в ненастье становятся благосклонны к тем, кто оказался далеко от суши.
— Довольно жестоко.
— Это наши законы. — Голос у Шерон был сухим. — Если преступник раскаивается, то его сперва оглушают. Да. Это плохо. Я не отрицаю. Но правила появились не просто так.
— И за что такая казнь? За убийство? — хмуро поинтересовался Тэо, сложив руки на груди.
— Сейчас судят не убийцу. — Шерон заметила возле эшафота двух людей в таких же алых плащах, что и у нее. — А куда худшего преступника.
— Что может быть хуже?
— Сокрытие заблудившегося.
— Вы шутите, сиора? — Мильвио поднял светлые брови. — Кто же в здравом уме прячет чудовище?
Тэо вспомнил трех братьев, которые бы прикончили его, если бы не появился шаутт.
— Такое случается. — Шерон был неприятен разговор о казнях, но она считала, что живущие на материке должны знать, как все происходит, чтобы о Летосе не множились безумные слухи. — Люди подвержены эмоциям. Когда умирает близкий человек, некоторые из них считают, что лучше пусть тот существует в виде заблудившегося, чем навсегда исчезнет из их жизни.
Мильвио присвистнул, а Тэо, помня волчьи зубы страшного старика и как тот рвался на цепи, спросил:
— И сколько же из тех, кто скрывает своих оживших мертвых, погибает от рук мертвых родственников?
— Многие. Заблудившиеся хоть и слепы, но сильны и опасны.
— Но ведь пламя синее! Фонари все покажут.
— Иногда первую ночь получается скрыть. А днем они перевозят его куда-нибудь подальше. В безлюдное место. Туда, где не горит огонь. Но рано или поздно их все равно находят. Или заблудившийся сбегает и убивает дюжину человек. А порой перерождается во что-то более страшное.
— Это случается часто?
Шерон пожала плечами и поежилась, словно от холода:
— Раз в десять лет кто-то делает попытку. Поэтому казнь нужна. Она сдерживает остальных от глупости. Нам обязательно смотреть?
— Нет.
— Я, с вашего позволения, задержусь, сиора, — решил Мильвио. — Догоню вас чуть позже.
На этот раз его глаза были необычайно холодны и серьезны.

Лавиани была осторожной лисой. Даже находясь на краю мира, она допускала мысль, что и здесь ее могут искать. Шрев всегда был упорным сукиным сыном. Она слишком хорошо его знала. Отступить он мог лишь в одном случае — если умрет. Не исключено, что будет искать ее даже здесь, в столице Летоса.
Поэтому она не спешила соваться туда, где ее вполне мог ждать расставленный капкан. Решила осторожно проверить все четыре городских гостиницы, покрутиться по улицам, а затем уже спать спокойно.
Оказавшись в толпе, дожидающейся казни, она не колеблясь стала ее частью, на ходу повязала на голову платок, сменила пружинистую, резкую походку на более спокойную, сгорбилась, опустила плечи. Людей было много, но стояли они неплотно, так что локтями работать не пришлось. Лавиани пробралась почти к самому эшафоту, чувствуя, как свежо и приятно пахнут светлые сосновые доски.
Пока ждали, когда приведут приговоренного, она не теряла времени. Крутила головой, стараясь разглядеть чужаков, разумно полагая, что приезжие, как и местные, не откажутся поглазеть на кровавое зрелище.
Увидела шестерых чужеземцев, в первую очередь отмечая их по одежде и лицам. Пятеро были из Варена и один из Тараша. Судя по всему — либо мелкие торговцы, либо моряки.
«Не время расслабляться, рыба полосатая», — сказала она себе.
В городе могли быть и другие «гости».
— Где ближайшая гостиница, друг? — спросила она у тощего мужика с впалыми щеками, который зевал рядом с ней.
Он прикрыл рот ладонью:
— «Песья нога»? Прямо за тем вон домом.
Гул и ропот стих. Четверо мужчин при кордах, с нашитыми на потертые куртки герцогскими альбатросами привели на площадь обвиняемого.
Тот уже был немолод, с седыми редкими волосами и усталым, морщинистым лицом. Шел он прямо, ни на кого не глядя, держа перед собой связанные веревкой руки. Бежать человек не собирался.
Лавиани поразила толпа. Обычно, стоит появиться приговоренному, они свистят, улюлюкают, кидаются тухлыми овощами или навозом. Выражают свое презрение к нему. За то, что он совершил. За то, что попался. И конечно же радуются, что это не им сегодня ломают конечности, прибивают к колесу, рубят голову. Эти же встретили пока еще живого мертвеца гробовым молчанием. Они просто смотрели. Без злобы и ненависти. Но и без сочувствия. Молча раздаваясь в стороны, точно огонь, отступающий перед водой.
Указывающий в распахнутом алом плаще стал подниматься на эшафот. Следом за ним, подталкиваемый в спину стражей, тяжело ступая по деревянным ступеням, пошел узник.
Лавиани, понимая, что здесь делать нечего, выбралась из толпы, краем глаза заметив хмурого Мильвио. Тот стоял, сложив руки на груди, и смотрел на происходящее без всякого одобрения. Лицо у него больше не лучилось дружелюбием. На нем появилось суровое выражение, делавшее мечника по меньшей мере на пятнадцать лет старше его реального возраста.
Она быстро отвернулась, прошла мимо.
Череда полупустых холодных улиц с мшистыми камнями у обочины и закрывающимися лавками показалась ей невероятно шумной после той мрачной, ледяной тишины склепа, что растеклась на площади.
В «Песьей ноге» она без труда разговорила хозяина, наврав, что ждет друзей с материка. Но никто, кроме четырех моряков, здесь не останавливался, и она поплелась к «Селедочному королю».
Идти пришлось в горку, и вскоре вся гавань, а также крыши приморского района оказались ниже, и открылся вид на сопки, стальную воду и далекую стелу с альбатросом.
По ее ощущениям, до темноты было больше часа, но вышедшие на улицы патрули уже зажигали фонари возле жилых домов и на всех перекрестках. Проверяли их, заливали масло.
От Лавиани не укрылось, что здесь, как и в Нимаде, много заброшенных зданий и пустых кварталов. Она проходила их быстро, хотя никакой опасности не было. В верхних частях города встречалось много запущенных садов и пустырей. Замок рос в размерах, а ледяная башня довлела над Арантом. Отсюда она уже не казалась хрупкой и воздушной. Ее густая тень накрывала несколько районов, точно гора, за которой спряталось солнце.
Двух чужеземцев она увидела издалека и сбавила шаг. Оба крепкие, тертые жизнью. При оружии. Один скучал, ковыряясь толстым пальцем в носу, другой торговался возле лавки. Ему приглянулась хорошо выделанная шкура скрэга. На материке такая вещь куда более редка, чем шкура карифского кота.
У нее была хорошая память не только на лица, но и на жесты. И голоса. Так что она узнала того, кто торговался. Именно он искал в Прибрежном акробата.
— Вот только этого не хватало, — прошептала сойка.
Если полудурки сцапают, а еще хуже — прибьют Тэо, ее работа будет не выполнена. Надо думать, шаутт за подобное не похвалит. Ей не хотелось вновь драться с ним, пускай на ее плече уже появилась первая бабочка.
— Рыба полосатая, — прошипела она. — Я что теперь, вечно буду разгребать чужую навозную кучу?
Выбор ей никто не предлагал. Понятно, что эта парочка остановилась в «Селедочном короле» и попросту пока разминулась с акробатом. Но уже через час они встретятся. К вящей радости одних и печали другого. Так что Лавиани взяла судьбу в свои руки.
— Эй, — сказала она им, избавляясь от своего южного акцента и копируя более тягучую речь Летоса, когда мужчины отошли от лавки на достаточное расстояние и сойка убедилась, что вокруг нет свидетелей. — Подождите.
На нее посмотрели с раздражением:
— Нищим не подаем. Ступай себе.
Лавиани заискивающе улыбнулась:
— Я слышала, вы ищете одного человека.
Они переглянулись.
— От кого слышала?
— Друг друга хозяина гостиницы обмолвился в разговоре. — Сойка решила рискнуть, посчитав, что именно так бы она поступила в незнакомом городе, где мало чужаков, — спросила у знающих людей, в первую очередь у тех, кто пускал на постой. — Молодой парень из цирка.
— Ты его встречала? — Тот, что торговался за шкуру, но так и не купил ее, спросил с ленцой, смотря внимательно, с подозрением.
Лавиани кивнула так, что едва не отвалилась голова.
— Откуда ты знаешь, что это он?
Она нервно провела языком по губам, ответила уже не так уверенно:
— Ну… может, и не он. Такой высокий, с темными волосами. Точно скажу, что нездешний, и я видела, как он камушки смешно вверх подкидывал и ловил.
Охотники за головами снова переглянулись.
— Может, и он, — тихо сказал крепыш с квадратной челюстью. По его тону было понятно, что тот очень хочет, чтобы это был именно Тэо.
— Проверить не мешает, — согласился его приятель, носивший кожаную шляпу на плешивой голове. — Где он сейчас?
Сойка протянула к ним сухую узкую ладонь:
— Друг друга говорил о награде. О полновесном золоте.
— Получишь свою монету, женщина. Но не раньше чем мы его увидим.
— Ну тогда я пош… — Она сделала шаг в сторону, и тяжелая лапа тут же упала на ее острое плечо.
— Сказал же. Получишь. — Пальцы больно стиснули ее. — Но я хочу увериться, что ты не врешь. Так что просто отведи нас. Это будет быстрее.
— А если обманула, то дадим тумаков. — Наемник в кожаной шляпе вновь полез в нос.
У обоих в голосе звучала плохо скрываемая угроза, и она сдалась. Сжалась еще сильнее, сказала тихо, с мольбой:
— Я не хочу неприятностей.
— Значит, не стоит упрямиться. Где он?
— В заброшенных кварталах. Прячется в одном из домов.
— И ты это знаешь потому, что…
— Ношу ему еду.
— Постой-ка. — Охотник за головами, с квадратной челюстью, развернул ее к себе. — Начнешь вопить и звать на помощь, мы не при делах. И марки тебе уж точно не видать как своих ушей.
Она сделала все от нее зависящее, чтобы им стало понятно, как сильно она хочет получить золотую монету.
— Я поняла. — Лавиани продолжала играть испуг. — Туда.
Она планомерно заводила их в заброшенные кварталы, как можно дальше от возможных свидетелей. Старалась не торопиться, хотя вот-вот должны были опуститься сумерки. А где сумерки, там и ночь. А где ночь, там и заблудившиеся. У нее не было желания переполошить город синими огнями.
Дом с дырой в деревянном заборе она приметила, еще когда проходила мимо него в прошлый раз. Нежилой, с худосочным одичавшим вишневым садом и заколоченными окнами. Во дворе уже лежали густые, холодные тени, с каждой минутой расползавшиеся все больше.
— Это здесь. Платите.
— Не так быстро. — Рука на ее плече не ослабла ни на секунду. — Декар, проверь.
Мужик в кожаной шляпе извлек из ножен длинный, зловещего вида аринийский кинжал, стал медленно приближаться к дому. Не дойдя до двери, остановился, обернулся.
— Врет, — заключил он. — Здесь давно никого нет.
— Слева пристройка, — глухо сказала она. — Мне незачем врать. Мне нужны деньги.
Она почувствовала, как тот, кто держал ее, положил левую руку на кинжал. Лавиани тихонько захныкала.
— Поной мне тут! — зло сказали ей на ухо. — Глянь, есть ли там следы.
— Да врет она.
— Посмотри. Хочу быть уверен. Эрбеты не станут платить за слухи.
Лавиани резким движением сорвала хват со своего плеча и в развороте ударила охотника четырьмя пальцами под мечевидный отросток грудины. Она увидела, как округляются его глаза, как открывается рот в беззвучном крике, и, оставив человека наедине с его болью, бросилась к Декару.
Тот встретил ее цветистым оскорблением, завершившимся тычком кинжала. Вот только Лавиани уже была сбоку и с хладнокровием мясника погрузила спрятанный до поры нож в мощную шею, перебивая яремную вену, общую сонную артерию и блуждающий нерв. Удар был столь четкий, мастерский и эффективный, что ему бы позавидовали даже танцоры с быками Треттини, признанные мастера валить на арене зверей одним точным уколом.
Человек сразу же упал, со всей силы ударившись лицом о землю. Вокруг тела начала растекаться маслянистая лужа крови. Лавиани быстро посмотрела на темнеющее небо. Вроде успела.
Проверила карманы — пусто. Так что просто вытерла нож об одежду покойника.
— Шевели костылями, рыба полосатая.
Она вернулась к первому охотнику. Но тот был мертв, и на лице у него застыло удивительно обиженное, недоуменное выражение. Словно у мальчика, у которого мама отобрала любимую игрушку.
— Ну извиняй. Перестаралась, — сказала сойка трупу, опускаясь перед ним на колени в поисках монет. Обнаружила две легковесных рен-марки и с десяток медных ултов.
— Как и ожидалось, никакого золота. Весь мир состоит из лжецов. Просто сегодня я лгала лучше.

Шерон думала о Найли. О шаутте. О всем том, чего она не могла постичь. Если бы Йозеф только знал, что она собирается совершить, он никогда бы не отпустил ее из города. Талорис — земля, откуда не возвращаются. Но все же она с упрямством, граничащим с безрассудством, рвется туда. Наплевав на все.
Когда в наполненный людьми зал вошла Лавиани, девушка облегченно перевела дух:
— Я думала, что-то случилось. Уже стемнело.
— Я просто гуляла. — Женщина выглядела довольной, но тут же помрачнела, когда увидела, что следом за ней с улицы вошел Мильвио. — Где акробат?
— У себя.
Лавиани утопала наверх.
— Позволите присесть? — спросил мечник.
Девушка кивнула.
— Я ей не очень-то нравлюсь. — Светловолосый проводил сойку взглядом.
— Боюсь, ей никто не нравится.
— Что вас с ней связывает, сиора?
Она вздохнула:
— Ничего не могу вам сказать. Сама не знаю. Все немного сложно.
Он на мгновение прикрыл глаза:
— Понимаю. Я не хочу вам мешать, но не мог пройти мимо. Вижу, вас что-то тяготит.
Девушка лишь покачала головой, вежливо улыбнувшись собеседнику. Не хотела перекладывать собственные беды на чужие плечи:
— Ровным счетом ничего такого, с чем бы я не справилась. Вы были на казни?
Он мрачно кивнул:
— Я не отрицаю, что люди, оставляющие заблудившихся, ведут себя неразумно. Но ими движет страх, боль и отчаяние. Они потеряли близкого. Если бы я оказался на их месте, то не знаю, как поступил бы, Шерон. Жаль того беднягу, которого сегодня утопили. Летос — жестокое место.
— Я не могу судить, Мильвио, — тихо ответила та. — Никогда не была на материке. Но говорят, что казней там происходит куда больше, чем у нас, а некоторые настолько невообразимо чудовищны, что даже слышать о них неприятно.
— Это так, — не стал отрицать тот, и его глаза казались треснувшими изумрудами. — Но обычно людей наказывают за иные преступления. Простите, Шерон. Я здесь не жил и понимаю, что это вопрос существования вашего народа. Но все равно никак не могу принять. Была бы у меня возможность, я бы убил его сам.
— Вот как? — Она не ожидала услышать от него такое.
— Что вас удивляет?
— Тяжело совместить в голове две картинки. Вас, веселого и неунывающего, пускающего с моста бумажных птичек, и человека, который несет смерть.
— Убить ради милосердия. Такое тоже бывает.
— Отчего же вы этого не сделали?
Он развел руками:
— Подавил эмоции. Иногда разум гораздо полезнее. Боюсь, все те люди, что собрались засвидетельствовать утопление своего соседа, меня бы просто не поняли. Как не понимаете и вы.
— Я понимаю, — сказала она.
Они смотрели друг на друга почти минуту, прежде чем Мильвио лучезарно улыбнулся:
— Верю. Вы хороший человек, Шерон.
— Вы меня совсем не знаете.
Он негромко рассмеялся:
— Я видел многих и редко ошибаюсь в людях. Вы указывающая, поэтому стараетесь среди соотечественников казаться жестче и быть холоднее, чем это есть на самом деле. Я был рад познакомиться с вами.
— И я. Постойте… Вы что? Уходите?
Теперь в его улыбке было немного сожаления.
— Я зашел сюда, чтобы попрощаться с вами. Корабль уходит не послезавтра, а через час.
— Но ведь наступила ночь.
— Торговец, приплывший сюда, сыт Арантом. Я встретил его и убедил взять меня на борт. Так что желаю вам удачи во всех ваших делах.
Она благодарно кивнула:
— Это то, что мне точно понадобится. Спасибо.
— Передавайте мой поклон великому акробату. Он тоже очень необычный человек.
— Куда вы теперь?
Мечник в задумчивости взъерошил свои льняные волосы, и его глаза стали задумчивыми.
— Мир велик. Наверное, отправлюсь к востоку. Перейду Мышиные горы. Всегда хотел посмотреть на замки Белого огня, постоять на Рубеже. А потом… Алагория. Красивая страна. А может быть, леса эйвов. Вам обязательно стоит там побывать.
— Надеюсь, когда-нибудь я смогу это сделать.
Она лгала и себе и ему. И они оба это знали.

Тэо помешивал ложкой остывающую похлебку и иногда посматривал украдкой на сидевшую напротив него указывающую. Лавиани отказалась заходить в маленькую, грязную таверну, зал которой, сейчас пустовавший, был рассчитан не больше чем на десять человек. Осталась во дворе, сев на каменный, обросший лишайником забор и подставив лицо холодному солнцу.
За прошедшие три дня совместной дороги разговаривали они удручающе мало. Каждый был занят своими мыслями. Раньше Тэо как-то скреплял их общение, но уже вторую ночь ему вновь снились кошмары, и он вскакивал от боли, вытирая мокрые от слез щеки.
— Ты плохо спал? — Шерон словно бы прочла его мысли. — Иголки перестали помогать?
— Да, — неохотно признал тот. — Многое бы я отдал, чтобы очутиться где-нибудь подальше отсюда, трястись в тесном цирковом фургоне, а два пьяных клоуна по соседству чтобы устроили драку из-за пары жалких медяков, проигранных в кости.
— Я бы тоже хотела, чтобы ничего этого не было, — искренне сказала указывающая. — Но порой мы не властны над событиями. По мнению Лавиани, мы собираемся совершить самую большую глупость в нашей жизни. Хуже только оказаться осенью в Смерчах или перейти Рубеж.
— Мне отступать некуда.
— Понимаю. Метка убивает тебя. — Она положила свою руку на его, добавив тихо, но твердо: — Мы справимся. Не смей сдаваться, Тэо.
Он улыбнулся призраком своей обычной улыбки.
— Не сдамся. Спасибо тебе.
До того как солнце повисло в зените, им удалось преодолеть последний участок пути. Конь, которого Шерон взяла в Аранте, без особого труда вез на себе сразу двух всадников. Лавиани достался мул, и она была вполне довольна тем, что его не надо ни с кем делить.
Они ехали по долине, зажатой между утесами. Деревья кутались в пелену легкой золотистой дымки. Воздух пах дымом костров и увядающей листвы. Конь, первым почувствовав море, поднял морду, фыркнул. Тэо привстал в стременах, глядя вперед.
— Смотрю, тебе не терпится увидеть Талорис, — насмешливо заметила Лавиани. — Впрочем, мы ведь не в первый раз рискуем головой…
Все ее внимание занимали куриные яйца, которые она уничтожала, и вид у нее был довольный, какой только может быть у сойки, на спину которой вернулась вся ее татуировка.
Полностью. Целиком. Во всей мощи. Все четыре бабочки, парящие на фоне водопада, были с ней, а значит, день удался.
— Это ты о чем? — не понял Тэо.
— Ну как же. Ты рискуешь во время каждого выступления, забираясь на канат. Девочка — входя в дом, в котором пламя горит синим цветом.
— А ты? — быстро спросила Шерон.
— А я, — ничуть не сбившись, произнесла Лавиани, — тем, что следую за вами, точно старая дура.
— Значит, выходит, только наши риски оправданны, — улыбнулся Пружина, на какое-то время забыв о боли, терзавшей его спину.
— Ну-ка поподробнее. Чем ваш риск отличается от моего? — нахмурилась сойка.
— Как же. У нас нет особого выбора. А ты вольна в любой момент повернуть назад. И ничего не потеряешь. Однако все же рискуешь, полагаясь на слово шаутта.
— Я полагаюсь лишь на себя.
— А мы? — повернулась к ней Шерон. — Неужели от нас ты не ждешь никакой помощи?
Та скривилась и ответила не слишком вежливо:
— Помощь! Надеюсь, что в критической ситуации вы, сосунки, не будете путаться в моей юбке. Каждый отвечает за себя.
— А лучше бы мы отвечали друг за друга, — сказала ей указывающая.
— Хм! Для этого мне надо доверять вам. Знать, что вы сможете прикрыть мне задницу, когда станет горячо. Но пока что это я вытаскиваю некоторых из вас из тех ям, в которые они попадают.
— Справедливо, — повинился Тэо. — Ты вытащила меня из той заварухи в таверне. И поставила на ноги. И помогла Шерон отбиться от скрэгов. Но, согласись, в нашей компании тебе гораздо уютнее.
— С чего это ты так решил?
— Иначе бы ты шла одна. Шагах в пятистах впереди. Как прежде.
Сойка на это лишь усмехнулась уголком рта.
Шерон, вдыхая усиливающийся с каждой минутой запах моря, сказала:
— Вы знаете, что после Катаклизма Талорис был под водой?
— Мне плевать, — ответила Лавиани. — Пусть лучше мальчик расскажет, что было после Темного Наездника?
Но тот отказался:
— Вечером. Сейчас мне интереснее послушать ее. Значит, он оказался на дне?
— Так говорят хроники. Все думали, что столицу уничтожило море после того, как Скованный проиграл Тиону. Но спустя несколько сотен лет живущие на этом берегу увидели, что на горизонте появилась земля. Талорис всплыл из пучины.
— И конечно, туда сразу полезли? — Лавиани с пренебрежением посмотрела на сложенный из бревен мостик, перекинутый через ручей. Доверия он у нее не вызывал, так что она спешилась и взяла мула под уздцы. — Так всегда бывает. Знавала я одного парня, который сунул нос в джунгли Мута. «Чудесное место, Лавиани. Старая арена Единого королевства, Лавиани. Мы разбогатеем, Лавиани». Нашел дуру. Я послала его к Скованному, и он, как видно, его все же нашел, так как назад не вернулся. Люди вечно лезут туда, где им не рады.
— Ну прямо как мы с тобой, — не удержался Тэо.
Она сплюнула:
— Еще одно местечко, где живым нечего делать.
— Как люди вообще здесь могут жить? — поразился Тэо.
— А как живут на Рубеже? На границах Смерчей? Пустыни? — задала резонные вопросы Лавиани. — Хреново, если честно.
— Мы привыкли, — сказала Шерон.
Они оказались на скалистом берегу, заросшем сухими кустами барбариса, продуваемом холодным ветром. Далеко внизу грохотало море, вздувалось серыми валами, увенчанными коронами, сотканными из белой пены. Волны взлетали в небеса мириадами брызг, разбиваясь о камни, оседали соленой водной пылью на влажных скалах, старых кустах, мертвой траве. Солнечные лучи заставляли капли сиять, точно бриллианты, и на них было больно смотреть.
Спуск был опасным, а тропа неровной. В полном молчании, под перестук камушков, скатывающихся из-под ног, они оказались внизу, ведя за собой животных. Миновали пробитый в скальной породе короткий тоннель — остатки укреплений прошлых лет — и вышли на побережье, заваленное крупными булыжниками, оставшимися здесь после схода ледника.
Акробат увидел дома, обнесенные замшелыми каменными стенами. Над черными крышами вился дымок. Дальше, возле самой кромки воды, высился старый маяк, больше всего похожий на кусок сахара, в который плеснули кипятком. Того и гляди изъязвленные камни растают, и все строение разрушится. Над ним парили потревоженные чайки-поморники.
Ворота в поселок были распахнуты, и выскочившие оттуда собаки трудолюбиво облаяли путников. Во дворе, квадратном, засыпанном втоптанной в землю соломой, две женщины сортировали пряжу. Четверо детей носились с визгом среди пестрых кур, пытаясь запустить в небо воздушного змея из потускневшей бумаги.
Шерон отчего-то сразу вспомнила Мильвио и его бумажных птичек и улыбнулась этому воспоминанию.
— Ждите здесь, — сказала девушка спутникам.
Лавиани проворчала что-то о том, как ей снова указывают, и села рядом с поленницей, пристроив сумку на киль перевернутой лодки. Шерон, провожаемая взглядами жителей, подошла к суровому мужчине, который колол дрова. Тот сумрачно кивнул, отвечая на ее негромкий вопрос, отложил топор и пригласил пройти в дом.
Женщины с пряжей переглянулись, и одна из них, дородная и светловолосая, с тревогой на лице поспешила следом за ушедшими.
Тэо поднял шесть камешков и начал жонглировать ими не глядя, думая о том, что земля, названием которой в герцогствах пугают вот уже тысячу лет, прямо перед ним.
Он получал удовольствие от пляски на канате, и даже смерть аплодировала ему, наслаждаясь представлением. Но на этот раз они лезли в ее логово, и она вряд ли спустит им подобную наглость.
— А одной рукой можешь? — не выдержав, спросила Лавиани, пристально наблюдая за ним.
Он кивнул, и разноцветные камни стали подлетать выше и чаще, слившись в размытый овал.
— Хорошая скорость и очень быстрая реакция.
— Из твоих уст это звучит чуть ли не как похвала, — усмехнулся он.
— Это она и есть, дубина. В другой жизни ты мог бы заниматься не только увеселением публики.
— Чем, например?
— Теперь уже без разницы.
Она встречала похожих на Тэо в Ночном Клане. Внешность разная, а вот язык тела… точнее, потенциал один. С убийцами, хорошими убийцами, у нее всегда было много возни. Никто не хочет умирать, но эти особенно живучи.
За взлетающими в его ловкой руке камешками следила не только Лавиани, но и детвора. Он улыбнулся про себя и начал жонглировать «каскадом», заставив камни размыться в два пересекающихся между собой круга. Пустил их за спиной, высоко подбрасывая над левым плечом.
Пружина с легкостью запрыгнул на каменный забор, для многих узкий, для него, особенно после каната, казавшийся широченной дорогой. Завершив жонглирование, он потряс зрителей еще больше, сделав несколько элементарных, но очень эффектных сальто. Такого в этой глуши никогда не видели.
Дети, открыв рот, смотрели на него, словно на Тиона, прилетевшего к ним на белом льве. Цирковой подмигнул им, но выступление закончить не успел. Дверь дома резко распахнулась, и на пороге появился хмурый мужчина. За ним — напряженная, бледная Шерон. Последней вышла женщина, занимавшаяся пряжей, лицо ее было в слезах. Все трое скрылись за углом дома. Понимая, что случилось нечто неприятное, Тэо спрыгнул на землю, подхватил сумку и направился следом за ними, слыша, как за спиной шуршит галька. Лавиани отставала от него всего на несколько шагов.
— Не отдам! — Хозяйка хутора встала на пути у мужа, который выводил из хлева совсем еще молодого, весело шлепающего языком лилового хрюля. — Не отдам! И себя погубит, и его! Что мы весной будем делать, когда лов начнется, указывающая?! Как проживем?!
— Я вернусь и верну, — тихо ответила Шерон.
— Оттуда?! — Женщина покачала головой. — Ты молода и не знаешь, что из тьмы нет возврата. Никто из живых не приходит. Только смерть. Вы сгинете там, а нам надо жить.
— Ни к чему это, Хлоя, — хмуро ответил мужчина. — Ты прекрасно знаешь закон — мы должны помогать указывающим, если это в наших силах.
— Помогать в чем?! Умереть?! — горько рассмеялась Хлоя. — Плохая это помощь!
— Вот, — сказала Шерон, снимая алый браслет с левой руки и протягивая его женщине. — Если мы не возвратимся через неделю, отправляйтесь в Арант, к герцогу. Покажите ему и расскажите о том, что я у вас забрала. Он все компенсирует. Сторицей. Вы знаете закон.
Хлоя, поколебавшись, взяла предложенный дар.
— Семь дней, — жестко сказала она. — Вы умрете гораздо раньше, чем они минуют.

Глава тринадцатая
ОПОЗДАВШИЙ

Говорят, Тион так и не смог простить себе, что в тот день не был с Арилой. Он опоздал, и Гвинт улетел без него, забрав последнего летающего льва. У южан существует легенда, что призрак великого волшебника скитается по миру, стеная о том, что не предотвратил то убийство. И теперь ученик Скованного навсегда лишен посмертия. Ибо не ведает, что мертв, и хочет спасти Арилу. Но не может. Потому что прошлого не вернуть.
Старая легенда

Она откинула колючее одеяло и встала, ощущая, как холодный утренний воздух касается ее кожи. Квинт, проснувшийся несколько мгновений назад, приподнялся на локте, схватил ее за руку.
Схватил больно, до синяков.
Клеро повернула запястье, резко и с мстительным удовольствием, и он вскрикнул от боли, разжав пальцы за мгновение до того, как они оказались сломаны.
— Вернись ко мне, — попросил он.
Женщина лишь презрительно фыркнула, тогда Квинт дернул ее за голень, точно капризный ребенок, дотянувшийся до вожделенной игрушки.
Клеро, охнув, упала, и он, заухмылявшись, навалился на нее сверху лишь для того, чтобы пропустить быстрый, точно взмах крыльев стрекозы, удар обеих рук. Вспышка боли пронзила голову, ослепила, дезориентировала. Квинт ощутил, что она, словно угорь, выскальзывает из его объятий, попытался лбом попасть ей в лицо.
Не вышло.
Большой палец Клеро проворным хорьком юркнул во впадину ниже его гортани, и мужчина, зашипев от боли, откинулся назад, пытаясь восстановить дыхание.
Она, усмехаясь, встала, глядя на то, как ее партнер пытается восстановить зрение, и ударила его подъемом стопы в губы. Не так сильно, чтобы выбить зубы или сломать шейные позвонки, но достаточно для того, чтобы получить от этого действа удовольствие.
— Достаточно с тебя?
Он сплюнул кровь, улыбнулся так, что стали видны покрасневшие резцы:
— Вернись, я все прощу.
— Перетерпишь.
— Тварь! — сказал без злобы, с удовольствием и облизал соленые губы, наблюдая за тем, как она ищет разбросанную по полу одежду, ногой откидывая в сторону меч.
Кожа Клеро казалась молочно-белой и вместе с длинными черными, сейчас тускло блестящими волосами, доходящими ей до середины спины, делала ее похожей на Плачущую Эн, кровожадного призрака, в которого верили на его родине, в Фихшейзе.
Татуировка на ее спине — четыре серо-черные мухи с розоватыми прозрачными крылышками и зелеными глазами — заставила Квинта усмехнуться. На его спине было три паука, и он знал, как ее можно задеть:
— Тебе не нравится моя паутина?
Та резко обернулась:
— Не зли меня!
— А если разозлю? Накажешь меня?
Клеро лишь дернула плечом, натягивая на узкие бедра кожаные штаны с распущенными завязками.
— У нас нет времени на игры. След остывает, а до Нимада еще плыть и плыть. Мы можем застрять здесь на всю зиму.
— Мне бы этого не хотелось.
— Тогда вытаскивай свое жирное брюхо из-под одеяла и одевайся.
— Быть может, позже. — Квинт потянулся, вновь облизал разбитую губу.
— Шрев надеется на нас.
— Думаешь, он не приедет?
— На Летос? Учитель оставил ее нам. Это испытание. Я не хочу его подвести. Но с ней придется непросто.
Зеленые глаза толстяка прищурились:
— Мне показалось или у маленькой мухи в голосе проскользнуло сомнение?
— Маленькая муха, в отличие от прожорливого паука, сохраняет разум. Лавиани не мягкотелый крестьянин. — Клеро стояла с голым торсом, не ощущая холодного воздуха, разлитого по комнате.
— Ты никогда ее не боялась.
— Я никогда не сталкивалась с ней. Она была на стороне Ночного Клана, если помнишь. Не было повода опасаться.
— Лавиани всего лишь старуха.
— Эта старуха опасна. У нее есть опыт, она умна и хитра.
— А ты молода, сильна. И вообще, нас двое.
— Ага. Расскажешь ей это, когда она намотает твои кишки на столб.
— Мы убьем ее. Иначе Шрев не отправил бы нас. Мы убьем ее, положим седую голову в ящик, засыплем солью и привезем ее к Боргу.
— Хорошо бы. Где моя рубаха?
Квинт, ухмыльнувшись, показал ей тряпку:
— Тебе все же придется вернуться.
— Не дразни меня. — В ее голосе проступило раздражение, и она шагнула к нему, но внезапно остановилась.
Прислушалась и, когда Квинт хотел окликнуть ее, резко подняла руку, призывая помолчать. Кошкой прокралась к двери, мягко, не издавая ни единого звука, сняла засов. Квинт тем временем встал, подхватив лежавший под подушкой нож.
Сойка резко распахнула дверь, и человек, приложивший ухо к створке, не удержавшись, ввалился в комнату. Охнул, когда женщина встретила его ударом колена в солнечное сплетение, а затем оттолкнула от себя.
— Закрой, сквозит, — попросил Квинт, вновь садясь на ложе и убирая нож. — Да и мало ли кто увидит.
Та выполнила эту просьбу, поставив засов на место.
— Кто нам попался?
— Слуга, я полагаю. — Толстяк улыбался. — Видел этого щенка вчера вечером.
Молодой парень хватал ртом воздух и выглядел совершенно ошеломленным.
— Ты могла его убить, — укорил Квинт.
— Ну сейчас ведь утро, — беспечно пожала плечами Клеро. — Даже если бы я перестаралась, он не стал бы заблудившимся. Что ты забыл под моей дверью, мальчик?
Работник трактира отвел взгляд от ее обнаженного торса, сглотнул, сказал с испугом:
— Ничего, добрая госпожа. Я просто проходил мимо, и мне почудился шум…
— Шум. — Голос у сойки был обманчиво ласков. — Мы шумели, Квинт?
— Разве что чуть-чуть, — подумав, ответил тот. — Самую капельку. Не так, чтобы стоило прикладываться ухом к чужим дверям. Нарушать покой.
— Простите, — сказал слуга. — Я не хотел ничего дурного.
— Он не хотел. — Клеро, вопросительно подняв брови, повернулась к своему напарнику, и тот понимающе вздохнул, разведя пухлыми руками.
— Ну тогда нам стоит забыть этот досадный инцидент.
— Как тебя зовут, мальчик?
— Фелай, госпожа. Пожалуйста, не говорите хозяину, что я… — Он замолчал.
— Что ты подслушивал? — с любезной обходительностью продолжила сойка. — О, я даже не собиралась. Ну зачем ему знать о нашем маленьком недоразумении?
Она взяла со стола красивый серебряный гребень, украшенный зеленоватыми хризолитами, провела по своим волосам.
— Но прежде, чем ты оставишь нас, скажи — насколько у тебя чуткий слух? Понимаешь, мой друг считает, что в общем-то ничего страшного не случилось. Ему простительно. Мозги у Квинта с утра обычно похожи на переваренную капусту. Но я привыкла быть осторожной. Даже в такой дыре, как Арант.
— Я ничего не слышал, госпожа! — вскинул тот руки.
— Клянешься? — дружелюбно улыбнулась она.
— Клянусь!
— Вот и славно. — Клеро положила руку на плечо парню, подтолкнула к двери. — Ты уж прости, что я тебя ударила. Я сама очень сильно испугалась. Думала, ты вор или убийца.
— Что вы, госпожа. У нас таких здесь отродясь нет.
— Это ты зря так думаешь, — произнесла сойка.
Ее тонкая рука упала на затылок слуги, отклонив его голову в сторону, так что кожа на шее натянулась, и серебряный гребень мелькнул так быстро, что жертва даже не успела понять, что случилось.
Булькнуло, и горячая кровь попала ей на лицо, волосы, плечи, грудь и живот.
— Ш-ш-ш, — нежно сказала Клеро парню, ноги которого задергались в конвульсиях. — И совсем не больно. Не бойся. Просто закрой глаза.
Она удерживала его, пока тот не перестал дышать, а затем аккуратно положила на пол, выдернув заколку из раны, поцеловала мертвого в макушку.
— Думал, ты его отпустишь. — Ноздри у Квинта раздувались, запах крови возбуждал как никогда.
Женщина подняла руку, изучила окровавленное запястье, провела по нему языком, глядя на напарника.
— Ну… — произнесла она и, покачивая бедрами, направилась к нему. — Я передумала. Как и насчет твоего предложения. Думаю, полчаса я для тебя найду.

Получасом дело не ограничилось. А после они уснули. Клеро открыла глаза потому, что свет в комнате изменился. Он стал таким же тусклым, как и ранним утром, а глубокие тени лежали в углах, расползались по потолку.
Женщина толкнула Квинта в плечо:
— Проспали все к Скованному.
Толстяк тихо ругнулся, встал, начав быстро собираться. О чем-то жалеть не имело смысла. Как и обвинять друг друга. Они оба виноваты.
Пока Клеро смывала с себя остатки чужой засохшей крови, опуская руки в таз с водой, от которой сводило пальцы, такой холодной она была, Квинт занялся уже окоченевшим телом. Взял труп за лодыжку, отволок к кровати.
Когда они выходили из комнаты, он сказал:
— Если и был паром в Нимад, мы его упустили.
— Найдем выход.
— Угоним лодку?
— Лучше заставим паромщика нас везти. Еще я на веслах не работала. Заплати за комнату.
Она вышла на улицу, под накрапывающий дождь, предоставив напарнику разбираться с хозяином, который костерил пропавшего слугу. Они решили продлить проживание, чтобы к ним не лезли еще по крайней мере сутки. Никто из них не желал, чтобы нашли мертвеца раньше времени. До тех пор, пока не уедут в Нимад.
Когда с формальностями было покончено, они направились по улице в сторону пирсов. Идти было далеко, и Клеро остановилась возле какой-то лавчонки, купив хлеба, замешанного на воде. Отломила половину Квинту, но тот лишь скорчил рожу:
— Нет. Предпочитаю что-нибудь более существенное.
— Начинай привыкать. Если мы застрянем в этом царстве уныния, то всю зиму придется жрать сельдь. И баранину по большим праздникам.
— Если мы застрянем из-за штормов, то Лавиани лучше мне не попадаться. Я разорву ей лицо голыми руками.
Черноволосая сойка оценивающе посмотрела на своего напарника.
— Что? — улыбнулся тот. — Думаешь, не смогу?
— Ну пальцы, когда надо, у тебя стальные. Не спорю. Вот только в случае с Лавиани как бы не случилось наоборот.
— Опять ты об этом, — делано вздохнул тот. — Ты прямо ее боготворишь.
Клеро покосилась на него с пренебрежением:
— У тебя башка или кочан капусты? Не будь большим дураком, чем ты есть. Относиться к ней следует серьезно. Я ведь уже говорила.
— Да-да, — скучающе отмахнулся тот. — И не раз. Но кровь у нее такая же, как у всех. И сердце находится там же.
— Как и у тебя, между прочим. И Лавиани знает, как ее выпустить и как вырвать сердце. Шрев…
— Далеко, — перебил он ее. — Наверное, уже в Пубире. А мы здесь, в герцогстве Мертвецов. Если бы Лавиани была так сильна, как ты говоришь, она бы не бежала от нас через полмира в подобную дыру. Гадюка растеряла свой яд и превратилась в ужа.
— Ты и впрямь сегодня дурак! — Она начала злиться. — Вспомни, что она натворила в Пубире прежде, чем уйти! Вспомни, как два дня выл Борг и сколько трупов пришлось сбросить в каналы.
На его губах осталась улыбка:
— Будем честны хотя бы друг с другом, Клеро. Если верную собаку бить палкой и делать это довольно долго, она сбесится. И нападет. И загрызет. И Борг, и Шрев должны были предусмотреть такое развитие событий.
— Не нам судить о том, что было сделано.
— Чушь! Зуб за зуб. Хотя, надо признать, Лавиани взяла долг с процентами. Борг совершил ошибку. И поплатился за это. Вот и желает теперь прикончить взбесившегося зверя.
— Ты очень смел, мой друг. — Ее ухмылка вышла кривой.
— Пубир далеко, — пожал он покатыми плечами. — Здесь только я и ты.
— Мне льстит твое доверие. Но лучше бы ты выкинул эти мысли из своей головы. Не знаю, что двигало Боргом, но Лавиани не стоило так поступать.
Он посмотрел на нее вопросительно:
— Ты бы проглотила такое? Будь на ее месте?
— Я? Я не на ее месте. И ей придется ответить. Оставлять ее после подобного в покое — опасно. Для власти Борга уж точно.
Квинт скривился:
— Тебе он не надоел? Правит Ночным Кланом вот уже сорок лет. Король темных углов. А вместе с тем он обычный человек.
— Под обычным ты понимаешь…
— Не такой, как мы с тобой. Но Шрев служит ему, хотя мог бы свернуть старику шею и занять его место.
Клеро осмотрелась, увидела, что на улице никого нет, и одним движением впечатала толстяка в стену, несмотря на то что он был в два раза тяжелее ее, и, прижав его горло локтем, прошипела:
— Мы сойки. Мы служим Ночному Клану. Борг был выбран, а значит, он на своем месте!
— Пусти! — тихо сказал Квинт, и в его мягком голосе проскользнула угроза, а глаза стали колючими.
Она секунду еще помедлила, показывая, что не боится, и сделала шаг назад.
— Шрев бы уже убил тебя за такие слова.
— Выходит, мне повезло, что ты не он.
— Повезло, — согласилась она холодно. — Я убью тебя в следующий раз, если ты только заикнешься об этом.
— Я запомню, — сухо бросил тот, справляясь с гневом.
— Запомни, — милостиво разрешила Клеро. — Надеюсь, больше от тебя такого не услышу. Я становлюсь сентиментальной в этом раскисшем месте. Не заставляй меня отказываться от твоего общества из-за неуправляемого языка. Ночной Клан — наша семья. Мы служим ему. В этом наша цель. И если ее потеряем, то станем таким же пустым сосудом, в какой превратилась Лавиани.
Тот промолчал.
— Гниль разъедает. Мне бы не хотелось, чтобы Шрев разочаровался в тебе. Ты знаешь, к чему это может привести.
Он знал. Поэтому не спорил.
Их окликнули, когда они проходили мимо невысокой стены, выложенной замшелым, плохо отесанным камнем.
Клеро с удивлением обернулась, глядя на мужчину, жующего табак.
— Друзей не теряли? — спросил тот.
— Не понимаем, — ответил Квинт.
— Чего тут понимать? Вы же не местные. Пару дней назад патрульные нашли двух покойничков. Одного прирезали, второй вроде сам подох. Со страху, может быть. Такие же как вы. С материка.
— Ну а мы здесь при чем?
— Может, и ни при чем. Но обычно чужаки если приезжают, то компаниями. Вдруг знаете, кто это. Негоже хоронить людей безымянными.
Клеро покачала головой:
— Материк не Летос, добрый человек. Слишком много герцогств, слишком много людей. Мы, в отличие от вас, не знаем каждого в лицо.
— Вообще-то мы кое-кого искали, — внезапно произнес Квинт, чем сильно удивил ее. — Мертвецов еще не закопали?
— Как раз собираемся.
— Ну давай глянем. Чем Скованный не шутит.
Клеро посмотрела на напарника с раздражением, но не стала спорить при свидетеле.
Кладбище оказалось большим и очень старым. Было видно, что хоронили здесь уже много веков, и часть могил давно поглотила земля, сгладив их, засеяв сухой травой и дремучим шиповником.
Возле ямы, выкопанной рядом с оградой, среди дикой поросли кустарника, лежали два тела, накрытые светло-серой тканью. Смотритель кладбища, он же и могильщик, сидел поодаль, отбросив лопату, и все его внимание занимала полупустая бутылка.
— Стоит ли женщине смотреть на такое? — внезапно заволновался их провожатый.
Клеро пожала плечами:
— Мертвые меня не пугают.
— Ну как скажешь.
Он отдернул первое покрывало, показывая раздетого мертвеца. Разумеется, тот был им незнаком. Но от взгляда обеих соек не укрылась рана на шее покойника. Второго Квинт изучил сам, без приглашения, сразу обратив внимание на синяк под грудиной.
— Бедняги, — с сочувствием произнес он. — Кто же их так?
— Грабители. Хотя у нас такого отродясь не бывало. Герцогская стража весь город перерыла, но никого пока не нашла.
— Нам они незнакомы.
— Жаль. Придется оставлять могилы безымянными.
Они распрощались и, выйдя с кладбища, несколько минут шли в молчании.
— Мы идиоты, — наконец произнесла Клеро, и ее голос дрожал от концентрированной злости.
Злости на себя.
— Мы везучие идиоты, — поправил ее Квинт, останавливаясь возле закрытого колодца. — Корабль из Пограничного ушел в Нимад. Лавиани, судя по словам Шрева, родилась в том городе. Но она из Нимада пришла в Арант. А мы едва отсюда не уехали. Вот только зачем ей возвращаться?
— Спросишь у нее сам, если она будет склонна беседовать. Не знаю, Скованный ее забери. Быть может, она решила закончить дело с Боргом.
— Значит, мы обязаны ее найти. Сейчас она близко как никогда.
Клеро прищурилась:
— Если еще в городе. Надо проверить постоялые дворы. Мы даже не подумали об этом, решив, что она в столице. И начать с нашего. Спросим у хозяина, не видел ли он женщины с нужными нам приметами. Будет смешно, если сойка все это время жила в соседней комнате.
— Ты считаешь, она будет рассиживать в главном зале, попивать вино и жрать уток, запеченных в лимонах? Она скрывается. Вокруг полно брошенных зданий.
— Да. Но проверить стоит. Все гостиницы. А затем пирс, и поговорить с паромщиками. Ее могли видеть.
Квинт покачал головой:
— И не обратить внимания. Она местная. Не забывай этого.
— Ну, давай стоять тут и ждать, когда она сама к нам придет! — вспылила женщина. — Есть другие варианты? Так я и думала.
— Хорошо. — Он не стал спорить из-за такой мелочи, но по его тону становилось понятно, что они лишь зря потратят время. — Но я считаю, что возвращаться обратно глупо. Труп…
— Мы не съехали, — напомнила ему сойка. — И ты просил ничего не трогать, заплатив хозяину. И даже если они найдут мертвеца, то какая разница? Когда это мешало нам с тобой задать вопросы и получить ответы?
Квинт на это лишь ухмыльнулся.

Скела терпеть не могла приходить к Морвену. В эти мгновения она ощущала себя какой-то попрошайкой. Жалкой безродной нищенкой, которой не хватает ултов на миску холодной рыбьей похлебки, не говоря уже о куске вяленого палтуса.
Молодую паромщицу злило это, и она держала себя в руках из последних сил. Хозяин «Селедочного короля» владел не только лучшим в Аранте постоялым двором, но и западным пирсом. Самым крайним в столичной бухте и большую часть времени пустовавшим.
Иногда Морвен сдавал его заезжим торговцам или местным рыбакам для починки маленьких судов и лодок, но это случалось крайне редко. Лишь к началу сезона штормов появлялись желающие снять сараи, загоны для животных и место на спокойной воде, для того чтобы переждать ненастье.
Скела была среди них.
Она любила столицу и предпочитала проводить эти месяцы подальше от дома, любимого, но такого серого и унылого осенью и зимой. Работа заканчивалась, и парому требовалась стоянка, а ее хрюлям надежные, теплые стены и полная кормушка. Все это было у Морвена, и не за самую большую плату. Было лишь одно «но» — владельцу постоялого двора нравилось, чтобы его просили. Особенно если это симпатичная девчонка, на которой он с какого-то перепугу задумал жениться.
И вот уже третий год ей приходилось пересиливать себя, вести с ним спокойную беседу, не обращать внимания на заигрывания, намеки и сальные шуточки. Порой Скела хотела взять со стола что-нибудь потяжелее и стереть эту неприятную улыбку с лица старого дурака. Но каждый раз ей приходилось вспоминать, что она капитан, старшая Волн и Ветра, что от нее зависят не только ее люди, но и семейное наследие — паром. Отец, оставшийся на севере, не поймет ее несдержанность.
Несколько дней после прихода в столицу она откладывала свой визит, но, когда дальше оттягивать стало невозможно, собралась с силами и отправилась на поклон.
До начала ночи оставалось совсем немного, она шла по сумеречным улицам, выбирая центральные, хорошо освещенные теплым светом фонарей и факелов. Арант большой город, здесь много указывающих, а потому можно не бояться мрака. Знать о нем, уважать его и того, кто может появиться в это время, но не бояться. За сто с лишним лет мало какой заблудившийся протягивал больше одной ночи.
Во дворе гостиницы уже никого не было, но, к ее удивлению, дверь «Селедочного короля» осталась открытой. И, войдя в зал, она опешила.
Кроме растерянного, грузного Морвена, мнущего в руках фартук, а также двух заплаканных служанок, здесь были солдаты со знаком герцога, вышитым у них на куртках. Шестеро воинов во главе с молодым, бледным командиром.
На столе лежало тело.
Первым делом по привычке она посмотрела на свечи в зале и только после этого стала дышать. Слуга Морвена, а она помнила этого пронырливого, любопытного юношу, умер еще до наступления только что начавшейся ночи. И, судя по темной крови на его одежде и коже, умер не своей смертью.
На ее появление обернулись, и командир сказал неожиданно высоким, нервным голосом:
— Закрыто. Приходи позже!
Морвен посмотрел на Скелу с раздражением, вновь повернулся к солдату, с которым разговаривал.
— Да откуда я знаю, кто они такие?
О ней словно все забыли. И она, потоптавшись на пороге, поняла, что сегодня не имеет смысла договариваться об аренде.
Дверь за ее спиной распахнулась, и кто-то бесцеремонно шлепнул паромщицу по ягодицам. Мгновенно вспыхнув, та развернулась, чтобы оторвать грубияну руку, и, опешив, захлопала глазами.
Грубияном оказалась девица. Чужеземка с безучастными темно-карими глазами и кривой ухмылкой на тонких губах. Она была старше Скелы лет на восемь и, заметив замешательство, негромко сказала:
— Прости, милая. Ты была так соблазнительна, а мы, южане, всегда несдержанны…
Неискренняя улыбка незнакомки пропала, когда она увидела солдат и мертвеца на столе. Пришедшей вместе с ней медноволосый толстяк, огорченно цокнул языком:
— А я ведь говорил.
— Это все любопытство, — не оборачиваясь, небрежно бросила черноволосая. — Вечно некоторые лезут туда, куда их просили не заходить.
Морвен увидел вошедших, на секунду замер, не веря своим глазам, а затем ткнул в них пальцем, словно стрелял из арбалета:
— Это они, клянусь Шестерыми!
— Ну вот, — проворчал толстяк, отодвигая плечом оказавшуюся на его пути Скелу. — Вечно приходится расхлебывать всякую ерунду.
— Кто они? — не понял молодой командир, уставившись на вновь прибывших.
— Те, в чьих комнатах нашли покойника, — мрачно произнес гораздо быстрее соображавший усатый солдат. — Совесть заела? Решили вернуться?
— Мы вернулись потому, что сняли комнату еще на ночь, — холодно сказала ему южанка. — Чему ты так удивлен, воин? Или хозяин не сказал об этом?
— Я заплатил за еще одну ночь. И заплатил вперед, — процедил спутник женщины. — Неужели вы думаете, мы стали бы возвращаться, если бы убили человека, да еще и в месте, где планируем спать? Небось он сам это сделал, а свалил на нас.
— Я?! — возмутился Морвен, и Скела с удовлетворением увидела, как вытягивается его всегда надменное лицо. — Да они врут!
— Кто из вас врет, решит герцогский судья, — повысил и без того высокий голос командир. — Пойдете с нами. И ты, и вы.
Владелец «Селедочного короля» от изумления открыл рот, а толстяк, прищурившись, нарочито небрежно поинтересовался:
— Пойдем? Куда, позвольте узнать?
— В городскую тюрьму до утра.
— У нас нет на это времени!
— Лучше идите по-хорошему.
— Иначе что? — улыбнулась черноволосая, склонив голову набок, разглядывая суровых мужчин, державших руки на мечах. — Порубите нас? Советую выглянуть в окно, господа. На дворе ночь, а на вашей проклятой земле в это время появляются заблудившиеся. Неужели вам это нужно?
Солдаты переглянулись в замешательстве.
— Никто не станет вас убивать! — сообщил защитник правопорядка. — Но если вы будете артачиться, то мы применим силу.
— Силу, значит… — задумчиво произнес толстяк и обратился к усатому солдату: — Слушай, друг. Ты вроде поумнее этого щенка. Давай разойдемся по-хорошему. Ни вам, ни нам не нужны неприятности. А то и смерти. Нам с вами нечего делить.
— Щенка?! — взвился молодой командир. — Взять его!
— Предложение мира всегда расценивается как слабость, — вздохнула черноволосая чужеземка, сделала широкий шаг к воякам и ударом кулака разворотила гортань ближайшего из них.
Скела закрыла рот ладонями, чтобы никто не услышал ее крика, видя, как пламя свечей становится синим, а в следующую секунду бросилась бежать.

Исчезнувший паук со спины оставил на коже неприятное жжение. Квинт знал, что теперь оно продлится день или два, и это раздражало его. Клеро, из-за которой пришлось потратить одну из трех татуировок, раздражала куда больше.
Ведь он предупреждал ее. Чувствовал, как обернется дело, но она отмахнулась от его слов, точно они мертвые птицы.
Сейчас напарница держала за грудки выволоченного на улицу трактирщика, который, казалось, потерял всякое представление о реальности от происходящего. Он видел лишь синий огонь и беснующихся возле порога заблудившихся, силящихся добраться до них.
— Приди в себя, ублюдок! — Она сильно тряхнула его и, не церемонясь, ударила тыльной стороной запястья, рассекая кожу лба кольцом на безымянном пальце. — Сколько их там? Две служанки, семеро солдат и постояльцы, если их еще не убили. Хочешь, чтобы я бросила тебя к заблудившимся, или ответишь на мои вопросы?!
Она, несмотря на то что трактирщик был тяжелее ее, напрягла руки, подтолкнула его к дверям. Тот взвизгнул, вцепился сойке в плечи, едва ли не желая забраться на женщину с ногами, так чтобы не оторвали, лишь бы не оказаться внутри «Селедочного короля», где ночь принадлежит лишь мертвым и той стороне.
— Скованного ради, Квинт! Не мешкай! Разберись с девчонкой, пока она не подняла всю гвардию замка! Мы замучимся убивать каждого в этом дрянном городишке! Особенно если через минуту он будет опять вскакивать! — рявкнула Клеро напарнику.
Он совсем забыл о девке, которую они встретили у входа. Действительно, ее не было среди тех, кто погиб. Значит, сбежала. И поэтому ученик Шрева не стал спорить. Понимал, что из них двоих лишь у него есть способности найти беглеца по горячим следам, хотя ему и не очень-то хотелось использовать еще одну татуировку.
— Догоняй, — сказал Квинт на прощанье.
Сойка не сомневался, что женщина вытащит из трактирщика все, что им нужно. Конечно, при условии, что он хоть что-то знает. А в том, что будет позже, он тоже не сомневался. Она любила чужой страх, а поэтому владельца «Селедочного короля» ждет встреча с заблудившимися.
Он сосредоточился, и словно невидимые пальцы рванули кожу на его спине, обжигая мгновенной болью. Мир, и без того графитово-серый из-за зрения сойки, стал еще более темным, а на земле проступила бледно-голубая цепочка следов.
Квинт рванул с места, быстро оставив позади постоялый двор с фонарями, горевшими синими огнями. По пустым, слабо освещенным улицам он двигался ничуть не хуже герцогского бегуна, которые порой доставляли срочные письма в Нейкской марке.
Очень быстро, несмотря свою комплекцию. Дышал ровно и спокойно, поглядывал по сторонам, примечая все, что вокруг.
У девицы была фора. Минуты четыре. Но она оказалась резвой и прыткой. Хотя и не могла тягаться с ним в силе и выносливости. Он видел это по рисунку следов, расстояние между которыми постепенно сокращалось. Там, где беглянка, судя по всему, стала задыхаться и перешла на шаг.
Она была сильно напугана. В противном случае направилась бы прямиком к замку или в оживленные, ярко освещенные кварталы, чтобы встретить патрули и позвать на помощь. Ее же понесло в совсем ином направлении — к заброшенным складам возле старой гавани.
Но Квинт решил закончить начатое. Иначе зря была потрачена его татуировка. К тому же неизвестно, как обернется дело, когда девушка придет в себя.
Он нашел ее недалеко от разрушенных домов, в десяти шагах от воды, где рядами стояли высокие деревянные сушилки для рыбы, на которых висела треска, королевский палтус, люр и сайда. Сойка ненавидел рыбу, и запах вяленой неприятно бил в нос. Для него это было хуже, чем аромат мертвечины, но сейчас он даже не поморщился.
Улыбнулся тяжело дышавшей девчонке, сжимающей в кулаке нож. В свете яркой луны он видел, как блестят ее глаза, как бледно ее лицо и как растрепаны волосы. Право, Клеро не зря обратила на нее внимание. Даже жаль, что придется отправить на ту сторону. В других обстоятельствах можно было бы чудесно поиграть.
Возможно, к общему удовольствию.
— Не бойся, — попросил он. — Я не стану делать тебе больно. Ты ничего не почувствуешь. Просто уснешь.
— За что? Что я тебе сделала?
— Ничего. — Квинт с сожалением развел руками. — Просто ты оказалась не там, где надо, и можешь причинить нам неприятности.
Она выставила перед собой нож, одновременно отступив назад, прижавшись спиной к одной из рыбьих сушилок.
— Не глупи. Эта железка меня не остановит.
Они одновременно услышали легкое насвистывание и обернулись в ту сторону. Она — с надеждой, он — с раздраженным недовольством.
Человек появился из мрака разрушенного здания, и Квинт увидел, что тот младше его, высокий и плечистый, со светлыми, сейчас серебрящимися в лунном свете волосами, собранными в хвост. Над его правым плечом торчала длинная черная рукоятка полуторного меча.
Секунду он смотрел на них.
— У сиоры неприятности?
— Отнюдь, — улыбнулся ему Квинт, отмечая про себя южный акцент и понимая, что перед ним не летосец. — Небольшой семейный конфликт, не стоящий вашего внимания.
— Он хочет меня убить! — выпалила девчонка, глядя на случайного прохожего с отчаянной мольбой. — Вы ведь помните меня? Я управляла паромом. Помогите!
Сойка скрежетнул зубами, поминая дуру. Теперь вместо одного заблудившегося придется сделать двоих. А ведь она могла сохранить парню жизнь, если бы хоть немного подумала.
— Убить? — Молодой человек попробовал это слово на вкус, сокрушенно покачал головой. — Нет, сиора. Не думаю, что сегодня это случится. Сиор ведь пошутил, и он сейчас уйдет.
Квинт глянул на незнакомца, сделав кое-какие выводы:
— Ты не похож на купца.
— Я путешественник, сиор.
Это могло быть правдой. А возможно, что перед ним один из охотников за головами, которого нанял Эрбет. И парень еще не знает, что награда исчезла со смертью того, кто ее объявил. Впрочем, сейчас это уже не важно.
Сойка обнажил свой меч, куда более короткий, чем у вставшего у него на пути человека, закрывшего собой девушку. Впрочем, Квинта такое обстоятельство не смущало. Ему случалось драться и против более длинного или же тяжелого оружия.
— Доставай свою железяку, парень. — Он указал острием на меч противника. Вся эта ситуация его забавляла. Уже года четыре с ним никто не затевал драку. Да еще и из-за девок. Воистину, эта ночь стоила того, чтобы ее запомнить.
Тот расстегнул ремень, снимая со спины клинок, и по шелесту, раздавшемуся, когда бастард покидал ножны, Квинт заключил, что сталь отличная. Скорее всего мутская, выдержанная в холодном огне деревьев из джунглей. Лучше была лишь та, что ковали во времена таувинов.
Незнакомец без сожаления отбросил ножны в сторону, направив острие меча в землю, спросил с подчеркнутой любезностью:
— Это означает, что сиор не желает решить дело мирно?
— Сиор желает погонять тебя по двору, затем отрубить ноги, чтобы ты увидел, как я сверну этой курице шею. А затем она сожрет тебя.
Тот ничего не ответил, его правая рука опустилась к гарде, левая к навершию, широким хватом, но меч, смотрящий в землю, даже не шелохнулся.
«Глупец», как называли эту стойку на севере. Довольно невинно на первый взгляд.
— Надеюсь, что ты развлечешь меня хотя бы минуту, — сказал Квинт и прыгнул, легким ударом метя в открытое горло.
Бастард пришел в движение вместе с ногами противника, совершил полукруг, и сталь звонко ударила о сталь. Квинт оценил и движение, и встречу, и силу удара. Человек сделал шаг, продавливая защиту и метя концом подвижного клинка в незащищенный лоб сойки. Ученик Шрева легко поддался на эту грубую силовую атаку, развернулся на пятке в самый последний момент, и не ожидавший этого противник сделал лишнее движение, открывая левый бок.
Но Квинт не стал заканчивать слишком быстро. На его взгляд, это было скучно.
Допущенная незнакомцем ошибка была исправлена в следующую же секунду. Разворот корпуса, и кончик бастарда тускло сверкнул в лунном свете.
Он бы разворотил гортань любому другому, таким быстрым был удар, но не сойке. Квинт уже находился вне досягаемости.
— Неплохо для чревоугодника, — оценил его скорость защитник девицы.
Ученик Шрева принял эту похвалу как должное. Многие считали его слабым, медлительным толстяком. Их всех ждал сюрприз. Последний в жизни.
Квинт напал молча, фехтуя одной рукой, без труда сдерживая напор опасного клинка. Они обменивались быстрыми, сильными ударами, кружа на пустой каменистой, немного неровной площадке. Сойка сражался не во всю силу, оценивая человека, узнавая его слабые места.
Их практически не было.
Дурак использовал классическую северную школу. Хорошая, вполне работающая техника. Серьезная для большинства противников, с массой защитных высоких стоек и редкими перехватами. Без изысков, без нюансов, без перчика. Парень знал ее на отлично и, наверное, считал себя едва ли не воином Рубежа. Но он был недостаточно безупречен для того, чтобы противостоять одному из соек.
Тому хватило половины минуты, чтобы понять, что больше ничего интересного он не увидит. Защитничек оказался скучен, точно пустой куриный бульон.
— Подходим к финалу, — сообщил ему Квинт. — Запомни свою смерть.
Он уже все рассчитал. Пробить на шестом шаге «Срединную стальную дверь», так как незнакомец слишком высоко поднимает предплечья в этой стойке, принимая удар, если тот нацелен в правую щеку. Подвернуть запястья, ударить голенью по голени, пригнуться, когда бастард полетит в голову, и на обратном движении перерубить левое колено.
Все.
К неприятному удивлению Квинта, его план провалился. Парень словно разгадал его и, когда победа уже была близка, перехватил меч обратным хватом, поменяв стойку на правостороннюю, и клинку сойки, вместо того чтобы впиться в плоть, пришлось блокировать страшный нисходящий удар.
Он выругался, уже не скрываясь, атаковал в полную силу, со все возрастающим удивлением понимая, что противник не только не собирается сдаваться, но внезапно начинает сражаться с ним на равных.
С ним! На равных!
Северная школа фехтования внезапно превратилась в южную. Высокие стойки в низкие, больше не казавшиеся такими открытыми. Приземистые, текучие, с мягкими диагональными шагами, столь опасными, что приходилось быть очень внимательным. Бастард перестал быть жестким из-за постоянной пляски ладоней по рукояти, а иногда и по гарде и противовесу, мелькал, описывая круги и эллипсы.
Сила атак выросла вдвое, впрочем, как и скорость. И Квинт, в котором пробуждалась злость, понял, что не только он играл до поры до времени. Этот чертов светловолосый ублюдок провел его, точно мальчишку. Перед ним по меньшей мере был мастер меча. А возможно, и человек со знаком карпа.         
Последняя атака незнакомца была потрясающей. Даже Квинт готов был это признать. Бастард исчез, превратившись в едва уловимую взглядом тень. Шесть последовательных ударов, два из которых были нанесены в прыжке, отчего их мощь увеличилась в несколько раз, и один финальный укол, быстрый, точно молния.
Конечно же сойка их все отразил, хотя для этого потребовалось применить весь свой опыт. Чтобы сбить в сторону жалящий укол, он так напряг руки, что едва не порвались сухожилия. Любому другому этот способ защиты выбил бы запястья.
Он отскочил назад, беря секундный перерыв и глядя на спокойное, открытое лицо противника. Ощутил резкую боль в правом ухе, понял, что кровь течет по его челюсти на шею, и грубо выругался. Отбить укол полностью все же не получилось, этот сукин сын умудрился его зацепить.
— Давно не видел таких, как ты, сиор, — с уважением произнес мечник.
— Таких, как я, ты никогда не видел! — прорычал Квинт.
Ярость застилала глаза, он мечтал разорвать ублюдка голыми руками. Игры кончились, тянуть больше нельзя. Сойка и так провозился с парнем дольше, чем собирался. Неизвестно, кто мог услышать звон мечей и появиться здесь. Пора заканчивать.
Он атаковал с отчаянной решимостью. Рубящий удар в челюсть, парирование, укол в грудь, избежать обратного движения, пропустить рукоять, набалдашник которой должен был сломать ему нос, попытаться подрезать бицепс и… наконец-то оказаться под мощным, вертикальным ударом.
Последний паук исчез, и Квинт стал нематериальным. Он увидел, как дымчатый клинок проходит через его голову, прямо между глазами, устремляется все ниже и ниже, и, сделав шаг в сторону, становясь вновь собой, нанес быстрый, решительный удар.
От него нельзя было увернуться. Не из той стойки и не после той атаки, которую завершил защитник девушки. Но у того получилось.
Почти получилось.
Хоть мечник и извернулся под совершенно неестественным углом, бросив бастард на свою защиту, но опередить сойку не смог. Острое полотно врезалось ему в грудь, и Квинт, не сдержавшись, вскрикнул.
Сперва победно, а затем с разочарованием.
Ловкая тварь носила под курткой и рубашкой кольчугу! В любом другом случае меч ученика Шрева уже бы все закончил, но из-за проворства противника и брони нанес лишь рану. И конечно же не смертельную.
— Грязная игра, парень! — оскалился Квинт, чувствуя, как порезанное ухо продолжает дергать.
— Будем считать это ответом на твои фокусы, сиор, — улыбнулся тот.
Толстяк, скрежеща зубами, напал и сам не понял, в какой момент его атака перешла в оборону. Это было невероятно, но он проигрывал обычному человеку. И конечно же ублюдочному полуторнику, благодаря длине и весу которого приходилось все время осторожничать.
Противник Квинта наседал. Даже спешил, явно опасаясь еще какой-то неожиданности. Сверкающий полукруг, сшибка, парирование, укол из низкой стойки, удар с разворота снизу вверх, и тут же мощный вход с блокировкой клинка и толканием его хозяину прямо в лицо.
Крестообразная гарда зацепилась за гарду, резкий провал локтей с проворотом, и меч Квинта, внезапно возомнивший себя птицей, вырвался из потной ладони, улетев куда-то в ночное небо.
Толстяк был так ошеломлен этим, что проследил за его полетом.
Стальной ветер прошелестел перед его лицом, и противник скрылся из поля зрения.
Кто-то сдавленно ахнул.
Сойка ощутил странную, нарастающую резь в животе, огненную боль, точно где-то внизу к нему прижали раскаленные угли. Чавкающий, противный звук принес внезапное облегчение. Что-то упало на землю, а затем он понял, что не чувствует ног, и рухнул прямо на собственные потроха, вывалившиеся из рассеченного живота.
Квинт постарался принять позу зародыша, чтобы хоть как-то облегчить расползающуюся боль, и думал о том, что это невозможно. Что все это сон. Что все это происходит не с ним. И что какая же сука Клеро, втравившая его в эту затею с трактирщиком и отправившая за никому не нужной девчонкой.

Скела и не думала бежать. Она не могла спасать свою жизнь, когда этот высокий, симпатичный чужеземец, понравившийся ей еще на пароме, сражается за нее. Девушка стала бы презирать себя за такое бегство и отдала свою судьбу Шестерым, рукам Мильвио и его мечу.
Она ничего не понимала в поединках, но видела — перед ее глазами разворачивается то, что язык не повернется назвать боем. Настоящий танец. Серый грациозный журавль сражался с необычайно проворным диким котом. Клинки плели узор, звенели и мелькали. На несколько мгновений ей показалось, что толстяк стал прозрачным. А потом все кончилось, и она сдавленно ахнула.
Мильвио оказался рядом, схватил ее за плечо, поволок за собой, и Скела, чтобы не упасть, едва ли не вприпрыжку поспешила за ним. Они остановились в густой тени, под прикрытием стены заброшенного дома. Отсюда она видела площадку, на которой проходила схватка, и мертвого.
Но толстяк оказался не так уж и мертв. Вот он поднял голову, а затем стал медленно подниматься. Паромщица не сразу поняла, что происходит, — поблизости не было ни одного огня. Вскрикнуть она не успела. Ладонь в перчатке зажала ей рот, и она почувствовала запах стали и кожи.
— Ни звука, — шепнули ей на ухо, и она, помедлив мгновение, кивнула.
Он убрал руку, и девушка стала смотреть, как заблудившийся, покачиваясь, оглядывается. Чудовище не видело их, нюхало воздух, но запах его собственной крови все перебивал, и оно никак не могло сориентироваться. Скела в ужасе думала, куда пойдет погибший вне дома, не скованный порогом. Вокруг целый город, на улицах есть патрули, и к утру заблудившихся может быть не один и не два. Надо было что-то делать, но она осознавала свою бесполезность.
На тыльную сторону ее запястья попало что-то горячее. Она поднесла руку к глазам, увидела, что это черная капля, с ужасом посмотрела на своего спасителя, раненного в бою. Тот, отвечая на ее невысказанный вопрос, легко покачал головой, показывая, что не так все страшно.
Девушка быстро нашла рану, сняв с шеи свой цветастый моряцкий платок, прижала его к порванным звеньям кольчуги, ощутив, как мужчина вздрогнул всем телом, но не издал ни звука.
Так они и стояли. Скела пыталась остановить кровь, а Мильвио, сжимая меч, наблюдал за заблудившимся. Тот, не видя перед собой никакой цели, лишь вертел головой.
Они оба пропустили мгновение, когда на освещенное луной место вышла женщина в кожаных штанах, с фальчионом в руке. Воин хотел сделать шаг, чтобы помочь ей, но паромщица, узнав черноволосую спутницу толстяка, осталась на пути чужестранца, встала на цыпочки, шепнув:
— Они заодно.
Тот посмотрел удивленно, даже неверяще, но, поколебавшись, опустил меч.
Секунду женщина разглядывала толстяка, который стоял к ней спиной, затем негромко окликнула. Заблудившийся пружинисто развернулся и резко прыгнул, но его ноги запутались в собственных кишках, и он грохнулся на землю.
Черноволосая грязно выругалась.
То, что происходило в следующую минуту, заставило Скелу поверить, что она оказалась в эпохе великих волшебников.
Заблудившийся был быстр, свиреп и силен. Но черноволосая… она просто превратилась в размытый вихрь. В прозрачный лед. В призрака. Она нападала со всех сторон, оказываясь то тут, то там. Фальчиона просто не было видно, и тот, кто совсем недавно был человеком, потерял руки, затем ноги, а после и голову.
Женщина постояла над шевелящимися останками, посмотрела на пустые глазницы, на открывающийся рот с волчьими зубами. Выругалась еще раз и побежала прочь.
Они выждали еще по меньшей мере минуты три, пока Мильвио не сказал:
— Думаю, что она ушла, сиора.
— Шестеро! — потрясенно произнесла Скела. — Что это было?
— Так ли это важно? Ночи Летоса темны. Не подходи к останкам. Они опасны, пока не придет указывающий.
— Я видела вас в гавани несколько дней назад. Разве вы не уплыли в Варен на «Морском коне», как собирались?
Чужеземец вытер меч, подобрал ножны, покосившись на отрубленную руку, валяющуюся неподалеку и все еще шевелящую пальцами.
— Я опоздал на него, сиора. Прощался с Шерон, и, когда вернулся, тот уже уплыл.
Скела тихо ответила:
— Я до конца своей жизни буду благодарить Шестерых за ваше опоздание. Вы спасли мне жизнь.
— Мне было приятно это сделать.
— Ваша рана, Мильвио, — опомнилась девушка. — Нужен лекарь.
Он приложил к боку руку в перчатке.
— Лучше сперва предупредим указывающих.
— Это мне решать! — сурово ответила Скела. — Вы только что спасли мне жизнь, и я не позволю вам истечь кровью!
Он не стал спорить:
— Как прикажешь, сиора. Ты очень добра.
— Это меньшее, что я могу для вас сделать.
Они ушли, а голова того, кто был сойкой, продолжала открывать и закрывать зубастую пасть.

Глава четырнадцатая
НОЧЬ ОТКРОВЕНИЙ

— Поиграем в загадки, — сказал шаутт, когда луна скрылась за облаками. — Догадайся, кто я?
Правдивая история рыцаря Эогена,
славного таувина, грозы асторэ

Маленький рыбацкий ботик с округлыми боками, шлепая единственным колесом, взбирался на крутую волну, а затем, перевалив через ее вершину, словно детские санки, скатывался вниз, зарываясь носом в воду и опасно раскачиваясь.
Несмотря на плащ, Лавиани вымокла до нитки и сильно замерзла. Ей все время приходилось следить за переливающейся через борт водой и вычерпывать ее. Шерон взяла на себя заботу о хрюле, который безропотно крутил колесо. Подбадривала пыхтящего зверя, а тот отвечал ей гортанным и дружелюбным хрюканьем. Порой она поглядывала вперед, туда, где за валами волн скрывалась безлюдная земля. До нее было еще очень и очень далеко.
Акробат, сгорбившись, сидел на кормовой банке, крепко удерживая румпель.
Голова его была словно после пробуждения от кошмара, тяжелая и медленно соображавшая. Когда он резко перемещал взгляд, все вокруг на несколько секунд раздваивалось, принимая странные образы.
— Ты стал белым как мел. — Цепкий взгляд Лавиани, от которой ничего нельзя скрыть, задержался на его лице. — Дыхание поверхностное, зрачки сужены, на лбу испарина. Все так хреново?
— Если скажу «да», ты сможешь это как-то исправить?
Сойка отложила черпак, перешагнула через лежавшие на дне ящики с едой для хрюля, села перед акробатом на корточки, взяла за руку. Кончиками пальцев едва притронулась к пульсу и что есть сил надавила на только ей известную точку под запястьем.
Он вскрикнул от неожиданности, выпустил руль, и ботик вильнул, ударившись бортом о волну. Хрюль возмущенно замычал, сбиваясь с ритма.
— Ну как? Проясняется сознание? — Лавиани с усмешкой щелкнула пальцами перед лицом Пружины, проверяя реакцию. — От знака той стороны это не спасет, но ты хотя бы не будешь выглядеть как придурок, нажевавшийся листьев нефритовой ромашки. Запомнил или еще раз показать?
— Запомнил. Спасибо.
Она увидела, как в его золотистые глаза возвращается жизнь, и сказала:
— Пожалуйста.
— Сами Шестеро мне вас послали, — устало перевела дух Шерон. — Не знаю, как бы я справилась с лодкой. Рулить, вычерпывать воду и командовать хрюлем одному человеку практически невозможно.
— Шестеро? Они здесь ни при чем. Это был шаутт, если ты забыла. — Лавиани с ненавистью посмотрела на воду у себя под ногами. — Гребаный шаутт, засунь Скованный его себе в задницу! Ну я понимаю — вы. Один вот-вот станет пустым, у другой приступ заботы о чужих детях. Но на себя я поражаюсь до сих пор. Я-то что тут забыла?
Она знала что. Свою жизнь, которую она потеряла в Нимаде. Ей обязательно надо двигаться к какой-то цели. Ну и конечно же Борг. Не довела дело до конца и теперь в бегах. Кто, спрашивается, в этом виноват?
— О чем задумалась? — Тэо прервал ее мысли.
Лавиани мрачно посмотрела на него:
— О том, закапывать вас или нет, если выживу только я.
— Ну лично мне будет уже все равно, — ответил Пружина, сделав вид, что не замечает ее язвительности. — Я буду где-то на той стороне. Так что можешь не утруждаться. А ты, Шерон?
— Никогда не думала, что будет со мной после смерти.
— А как же воскурения, молитвы Шестерым, погребальные обряды и прочее? — подначила ее сойка.
— Мы не на материке. Здесь, на островах, все суровее и проще. Люди умирают, и их зарывают в землю. И не устраивают вокруг этого события ритуалов, которые считаются правильными на юге. Смерть — часть жизни. Не важно, как ты умрешь и как тебя похоронят. Важно, чтобы это случилось не ночью.
Справа раздался всплеск, и в бот впились светло-зеленые, очень длинные, похожие на барабанные палочки пальцы с узловатыми суставами, перепонками и синюшными ногтями. Лавиани выругалась, выхватила нож, но Шерон, от которой не укрылся этот жест, быстро сказала:
— Не надо!
Над бортом появилась голова с мокрыми, бесцветными волосами, которые липли к впалым щекам и низкому лбу. Рыбьи глаза с интересом уставились на Тэо, затем она заметила Шерон, и ее лиловые губы растянулись в глупой усмешке:
— Вдова! Я вижу это.
Указывающая побледнела, но ее лицо осталось холодным. Она сказала гостье резко:
— Пошла прочь!
Но та лишь хихикнула и прошелестела:

Ой, вдова-вдовушка, глупая головушка,
не кляни стужу, не зови мужа.
Муж твой утонул и в постель мою нырнул —
выплачется, выспится, никогда не вырвется!

Лавиани, потеряв терпение, ударила ножом по вцепившимся в борт пальцам, и те, будто щупальца осьминогов, упали на дно лодки. Шерон вскрикнула, словно это ее покалечили, а уина скрылась под водой.
— Зачем ты это сделала?! — В ее голосе слышалась ярость.
— С детства не переношу это племя! — с яростью произнесла сойка, брезгливо вытирая нож от нечеловеческой крови. — Не знаю, как насчет гвинов, но с уинами асторэ точно ошиблись.
Голова морской жительницы появилась далеко от ботика и крикнула:
— Скоро ты умрешь! Как и все другие, кто туда пошел! А я отнесу твой череп в свою перламутровую раковину, и в твоих глазницах будут жить рыбы!
— Тварь! — Лавиани покидала отрубленные фаланги пальцев в море. — Чтоб ты подавилась.
— Ты понимаешь, что сделала? — Лицо указывающей пылало от гнева.
— Заткнула ее? Ага. Именно. Но спасибо от тебя я, кажется, не дождусь.
— Она может привести других, и они нападут на нас. Перевернут лодку…
— Успокойся, девочка. Уины охотятся на людей только во время штормов.
— Если их не задевать!
— Ни одна из этих мокрых куриц не тронет нас, пока рядом акробат.
— Причем здесь я? — По виду Тэо было понятно, что он, как и Шерон, далек от одобрения спутницы.
— У тебя метка. Они чувствуют ее. Иначе бы не вытащили из воды. Так что никто не станет нас топить. А твой муж, значит, попал в загребущие лапы этого племени, девочка?
— Не хочу об этом говорить, — ровным голосом произнесла Шерон и отвернулась.
— И, как погляжу, даже не собираешься мстить? Ну что же. Дело твое.
Она не видела то, что видел акробат. По щеке указывающей пробежала лишь одна слезинка, которую та украдкой вытерла.

Берег не выглядел зловещим. Почти пологий, с широкой полоской пляжа, засыпанного песком графитового цвета. За ним начинались серые скалы с красными прожилками в камне. Везде росли кривые сосны.
Выныривая из воды, к утесам тянулась чудом уцелевшая, очень высокая, ослепительно-белая стена с бойницами. Она заканчивалась оборонительной башней, над которой в бесчисленном количестве кружили чайки.
— Это ведь Сенлен? Лунный бастион, южный оплот на подступах к Талорису, в котором убили Нейси? — ошеломленно спросил Тэо.
Лавиани, не понимавшая, о чем тот говорит, только пожала плечами. Сейчас ей не были интересны легендарные покойницы, которые оставались мертвыми вот уже тысячу лет. Она выискивала опасность и не видела ее. Земля как земля. Чудовища явно не собрались здесь загодя, чтобы отведать мясо непрошеных гостей.
— Возможно, это и он, — ответила акробату Шерон. — Если уцелела башня Войса, то почему бы не остаться и крепости, во время штурма которой погиб Голиб Предавший Род.
— Что за дурацкое имя? — проронила Лавиани. — Бери правее, мальчик! Вон отличное место!
Но Тэо уже и сам повернул румпель, направляя ботик в маленькую бухточку по соседству с укреплением, в которой вода была гораздо спокойнее.
— Медленнее, мой хороший. Медленнее, — ласково попросила указывающая, и уставший хрюль с радостью сбавил ход.
Ботик тяжело покачивался на волнах, его колесо крутилось все реже. Пока не ткнулся носом в песок.
Лавиани спрыгнула первой, зорко поглядывая по сторонам, пока Тэо с Шерон выводили зверя из бегового колеса, надевали упряжь и привязывали к лодке. Общими усилиями они выволокли ботик на сушу, туда, где случайные волны и прилив не унесут его в открытое море.
— Я осмотрюсь, — сказала сойка.
— Лучше, чтобы я тебя видела. Это не приказ и не пожелание, а просьба, — добавила Шерон, заметив, как в уголках рта спутницы залегли складки. — Я смогу помочь, только если ты будешь недалеко и я узнаю об опасности.
Та, понимая правоту слов девушки, кивнула.
Сойка прошлась вдоль скал до крепости, пока двое ее попутчиков кормили хрюля и вытирали его лиловую шкуру. При ближайшем изучении стены оказались не такими уж и целыми. Время здорово подточило камни, а ползучие растения, сейчас уже высохшие, вгрызались в них, точно миноги в тела своих жертв.
Быстро темнело, и Лавиани, посмотрев на внезапно ставшие мрачными сосны, поспешила назад, к воде, то и дело оглядываясь. Хрюль наелся и теперь, сопя и чихая, довольный жизнью, начал рыть во влажном песке яму для ночевки.
Тэо с интересом смотрел на зверя. На материке он таких не встречал.
— Он не сбежит?
— Нет. Пока есть еда. Потом может уплыть домой. Не волнуйся за него, он сможет о себе позаботиться. — Шерон пригляделась к акробату. — Ты дрожишь.
— Водица бодрит. — Тот указал на ноги, насквозь мокрые после того, как спрыгнул в воду, чтобы выпустить хрюля из бегового колеса.
— Крепость — старье. Но нас переживет, — вмешалась в разговор Лавиани, подходя к ним. — Поблизости вход я не нашла, а до сторожевой башни не добралась, раз уж мне велели быть на виду. Но что-то меня и не тянет искать там убежище. Скованный знает, что прячется во мраке.
— Нам надо переждать… пережить ночь. В скалах есть расселины, сверху нас будет не видно. И необходимо разжечь огонь. — Указывающая пошла прочь от берега.
— Если здесь кто-то есть, они могут почуять дым, — заметил Тэо.
— Дыма не будет, но пламя мне нужно, — настойчиво повторила Шерон. — Чтобы я могла знать, если нечто окажется рядом.
Возле скал был сухой песок и почти не гулял холодный ветер. Тэо начал собирать сосновые ветки, но Шерон его остановила:
— Это ни к чему.
Она вытащила из сумки два маленьких плоских камешка стального цвета, стукнула ими друг о друга, бросила на землю, произнесла наговор, да так быстро, что даже ухо Лавиани не разобрало слов. В следующую секунду сойка вздрогнула, а акробат отшатнулся назад, прикрыв глаза рукой, таким ярким было пламя.
— Шаутты вам в горло! — буркнула Лавиани, злясь на себя за секундный испуг. — И после всего этого еще кто-то смеет говорить, что Тион уничтожил волшебство.
— Грейтесь, — улыбнулась Шерон. — А мне надо еще кое-что сделать.
Тэо не следовало просить дважды. Он протянул руки к белому ревущему огню, от которого шел сильный жар, пробормотав:
— Что еще надо для счастья…
Лавиани для счастья надо было, чтобы Шрев навсегда забыл о ее существовании. Он смотрела, как указывающая стальным стилосом рисует на песке странные знаки, окружая их стоянку.
— Полагаешь, это поможет?
— Надеюсь, да. — Она не поднимала глаз от рисунка на земле и не прерывала работу. — Заблудившихся точно остановит.
— А других? — Тэо снял мокрые ботинки, вытянул ноги к огню.
— Нет. Пожалуйста, не отвлекайте меня. Я не хочу допустить ошибку. Надо успеть закончить с этим до наступления ночи.
Небо почти погасло, и светлая бело-желтая полоса, след от уже исчезнувшего солнца, осталась лишь у горизонта. Тени расползлись, встали на дыбы, распахнули крылья, обратились в ночь. Еще несколько минут, и закатная полоса сжалась в тонкую нитку, а затем и вовсе пропала.
Шерон вернулась в круг огня, села на теплый песок, блаженно потянулась, чувствуя, как ноет поясница. Акробат развязал вещмешок, доставая продукты, которые им дали на ферме, и девушка почувствовала, как голодна.
— Ты согрелся?
— Да, спасибо. Ты разожгла странный костер.
Она улыбнулась и сунула руку прямо в огонь:
— Он греет, но людей не обжигает. Очень удобно в походах.
Лавиани потянулась, чтобы удостовериться в ее словах, но тут пламя мигнуло и начало наливаться алым, точно кровь, цветом. Указывающая, мгновенно оказавшись рядом, крепко вцепилась ей в запястье, отдергивая назад. Заставляя алое вновь стать белым.
— Что за шутки?!! — У сойки не получилось сдержать гнев.
— Спасаю тебя.
— Ты же сказала…
— Не могу поручиться, как на тебе отзовется такой огонь. Теперь я знаю, кто ты, Лавиани.
Она прищурилась, чувствуя, что Тэо весь обратился во внимание.
— И кто же я, по-твоему, девочка?
— Таувин.
Смех ее был как стук полых костей друг об друга.
— Ты ошибаешься. Я не таувин. Великих воинов, блюстителей света, нет со времен Войны Гнева и случившегося за ней Катаклизма. Паладинов перебили. Скованный — ту их часть, которая сражалась на стороне Тиона, и Тион — ту, которая встала на сторону Скованного.
— Выходит, ты все же знаешь некоторые из легенд.
— Лишь эту.
— Помнишь стишок из детства?

Четыре цвета есть у огня.
Желтый для всех людей и тебя.
Синий — асторэ, шауттам и тьме,
Белый у смерти — мертвецов пастухе.
И лишь алее эйвов очей
Огонь таувинов, свет их мечей.             

— Никогда не слышала, — пожала та плечами. — Глупые детские стишки. Их напридумывали, похоже, без счета.
— Я наблюдала за тобой. — Девушка с благодарностью кивнула, когда Тэо протянул ей мясо и хлеб. — Ты мало ешь. Точнее, почти не нуждаешься в пище. Как таувины. Они считали, что еда ослабляет способности и магию. Поэтому питались только тогда, когда знали, что нет угрозы или не надо сражаться. Единственное, что им не мешало сохранять силы, — куриные яйца. Позавчера ты выпила дюжину.
— Быть может, я их просто люблю, — улыбнулась Лавиани.
— Быть может. Говорят, таувины вообще не чувствовали вкус еды. Как у тебя с этим?
— Сейчас достану зеркальный доспех и свой верный меч и посоветуюсь с ними, стоит ли делиться с тобой такими тайнами.
Девушку не смутила язвительность собеседницы, и она продолжила, даже не сбившись:
— Также таувины мало спали. Им, как и тебе, практически не требовался сон.
— Старость приводит к бессоннице. Вот поживешь с мое, узнаешь, что это такое.
— Ты быстра и вынослива. Для своего возраста особенно.
— Хорошая кровь. У меня все предки были такими, — невозмутимо произнесла сойка.
— Ты прекрасно видишь в темноте. Как я, а может быть, даже и лучше.
— Ну, это, конечно, делает меня рыцарем света.
— Твои познания в лечении. — Девушка приводила все новые факты. — Я замечала, как ты быстро определяешь его состояние и как ловко избавляешь от боли. Те травы, что ты собирала по пути. Таувины обладали уникальными знаниями и могли вылечить раны, от которых в наше время не спасут даже лучшие доктора герцога.
— Может, дураки, сражавшиеся когда-то с шауттами, и владели чем-то подобным, но это исчезло вместе с ними. Тут я, пожалуй, даже немного пожалею о подобной потере. Затягивать раны взглядом, дарить прикосновением бодрость и прочие чудеса — я бы от такого не отказалась.
— Если сложить все сказанное, то получается интересная картина.
— Но ничего не доказывающая, — скучным голосом возразила ей Лавиани.
— Возможно. Если бы не сегодняшний костер.
— Да дался тебе этот дурацкий огонь, девочка! — поморщилась та.
— Пламя не врет. Его нельзя обмануть. Ты ведь родилась здесь и должна знать.
— Когда оно горит синим — жди беды, — кивнула сойка, не собираясь спорить с очевидными фактами. — Но белое и алое… сегодня я их увидела впервые.
Тэо прислушивался к их негромкому разговору, неспешно ужиная, и даже забыл на несколько минут о том, где они находятся.
— Кстати, я тоже никогда такого не встречал. И стишок не слышал. Можешь рассказать подробнее, в чем тут соль? Я знаю, что пламя горит синим, если рядом заблудившиеся, шаутты или асторэ. Но белый цвет? О ком говорится в этой строчке?
Шерон улыбнулась:
— Об указывающих. Наш дар белый.
— Белый — цвет смерти. И старый символ некромантов. Потому что раньше дар их проявлялся именно так. Замки Белого огня прежде принадлежали им, пока их не отбили таувины, — задумчиво произнес Пружина. — Указывающие — потомки темных колдунов. Тех, которые раньше поднимали целые кладбища и отправляли мертвых драться с таувинами.
— Вот мы и подошли к алому цвету, — подхватила девушка. — Считалось, когда рядом с белым пламенем находится таувин, оно становится ярко-алым. Что сейчас и случилось на наших глазах.
Тэо посмотрел на двух женщин, пытаясь представить те времена, когда рыцарь света в тяжелой сверкающей броне встречался с чудовищем в человеческом обличье, управлявшим силами той стороны. Ни Лавиани, ни Шерон не слишком-то походили на таувина и некроманта.
Совсем не походили.
— Ну, если ты хочешь считать меня сказочным борцом с тьмой, упуская тот факт, что их давно уже нет, считай. Я последняя, кто будет возражать, девочка.
— Спасибо, Шерон, — проникновенно сказал акробат. — Ты все поставила на свои места. Ведь я собственными глазами видел, что случилось на том постоялом дворе. Ты двигалась очень быстро, Лавиани. Быстрее многих мастеров, которых я узнал за время работы в цирках. Сойка. Не таувин. Вот ты кто. Я прав?
Женщина с раздражением уставилась на Пружину и, к своему удивлению, произнесла:
— Говорила же я, ты умный мальчик.
— Просто невероятно. — Он смотрел на нее во все глаза, словно видел впервые. — Вы существуете. Не верю.
— Мне отвесить тебе оплеуху, чтобы укрепить веру? — любезно предложила та. — Готова в любой момент оказать тебе такую услугу.
— Не стоит.
— Сойка? — Шерон хмурила красивые брови, и в ее глазах был вопрос. — При чем здесь птица?
Лавиани фыркнула и, потянувшись, встала:
— Пойду прогуляюсь.
— За пределы круга…
— Расслабься, указывающая. Огонек не синий. Я успею вернуться. Проверю, что там с нашим зверем. А то парень во мне дырку прожжет.
Она вышла из круга и пропала во мраке.
— Так о чем был разговор? — спросила Шерон. — Кто такие сойки?
— Неудивительно, что ты не знаешь. До вас они не добираются. — Он не знал, слушает ли его сейчас Лавиани, скрываясь во мраке. Но не видел ничего плохого в том, чтобы рассказать девушке об их спутнице. — О них ходят такие же легенды, как об эйвах. Вроде бы существуют, но никто не встречал. Ну, ты понимаешь, как это бывает. Друг друга соседа конечно же с ними сталкивался, но не помнит когда, где, и вообще это историю не портит. Лишь разговоры да ничем не подтвержденные слухи. Ты знаешь, как появились таувины?
— После Битвы Теней. Когда ученики Шестерых начали планомерную охоту на уцелевших асторэ, боясь, что те снова устроят нечто подобное. Один из великих волшебников, Рыжий Оглен, основал орден рыцарей света, которых на старом языке называли таувинами.
— Верно. Они, как и волшебники, обладали магией, но несколько иной. Рыцари выискивали асторэ и уничтожали их. А также шауттов и появившихся много позже мэлгов и некромантов. Всех тех, кого считали злом с той стороны. Им приписывают разные таланты — умение дышать под водой, пропускать сквозь себя стрелы и копья, которые не причиняли им вреда. Они были образцом мужества и доблести. Воины без страха и упрека, с незапятнанной честью. Их клинки были сотканы из алого пламени, а способности к лечению других людей считались чуть ли не божественными. Лучше с этим справлялись только маги, которые, по слухам, могли возвращать жизнь даже мертвым. Таувины существовали почти две тысячи лет. Они были щитом и мечом, выступавшим против тьмы, и их силы были таковы, что даже великие волшебники лишь могли просить их помощи и не имели права приказывать. Но эпоха рыцарей подошла к концу в Войну Гнева. Многие погибли. Те, кто уцелел, застали Катаклизм. Их крепость Анил-Вилат была уничтожена проснувшимся ветром. Теперь земли, где она находилась, называются Южным смерчем.
Тэо посмотрел на огонь:
— После Катаклизма, когда Тион отказался от своего дара, магия стала уходить из мира, как вода уходит в песок. Таувины потеряли большую часть своих способностей. Те из них, кто не мыслил себя без волшебства, заключили союз с шауттами, своими извечными врагами, — и они дали им силу другого мира. Которая изменила их, превратила даже не в пустых, а в куда более страшных, опасных и безжалостных существ. Несколько раз они появлялись на Рубеже, и для защитников это были воистину черные дни.
— Искари. Вот как звучит их имя на древнем языке. Ткущие мрак. Я слышала о них. Но не все же стали тьмой, Тэо?
— Не все. Понимая, что они теряют способности и через какое-то время превратятся в жалкое подобие себя, последний отряд таувинов двинулся в Пустынь, чтобы принять бой в землях шауттов. Все они погибли в следующие годы. Но один из рыцарей отказался идти. На его щите был герб — сойка.
Шерон напряженно слушала. В детстве она обожала истории о таувинах. О Виле Серебряный Гнев, сразившем повелителя шауттов. О Катрин Золотая Искра, нашедшей город асторэ и убившей их короля, и конечно же о Джеве Пламенное Слово, самом веселом и неунывающем таувине в истории, в одиночку совершившем тысячу подвигов и побывавшем на той стороне.
— Он передал свои знания людям с особым даром. И их стали называть сойками, по гербу того, кто научил их всему. Говорят, людей с подобными способностями появляется не больше десятка человек в поколение. Обычно меньше. И они в какой-то степени обладают наследием таувинов.
— Хорошо. Значит, с нами человек, у которого есть наследие…
— Ты не понимаешь! — прервал он ее. — Есть одно серьезное «но». Сойки — не рыцари света. Тот таувин поделился умением с людьми, которых теперь слишком многие боятся. Ночной Клан Пубира. О них-то ты должна знать.
Она не сразу осознала смысл его слов и даже переспросила:
— Город преступников?
— Верно.
— Но… — Шерон была потрясена. — Но как он мог?! Он же обещал поддерживать свет и разгонять тьму?
Тэо провел рукой по темным, отросшим за время путешествия волосам, которые начинали виться:
— В мире только что произошел Катаклизм, большинство тех, кого он знал, погибли. Что им двигало, сейчас уже не важно. Но появились сойки. Якобы появились. Потому как подтверждения этому факту не было до сих пор. Они не более чем призраки. Ведь те, кто встречался с ними, обычно уже не могли никому ничего рассказать.
В круге света появилась Лавиани, и он замолчал, вопросительно посмотрев на нее.
— Там что-то есть, — сказала та. — В крепости. Я видела тень на вершине стены.
— Огонь не меняет цвет.
— Тем лучше для нас.
Они сидели, вслушиваясь в непокорный грохот разгулявшегося моря. По небу ползли тяжелые облака, закрывающие луну и звезды.
— Значит, Ты убиваешь людей? За деньги? — Шерон не скрывала неодобрения в голосе.
— Хочешь поговорить об этом? — охотно откликнулась Лавиани. — Изволь. Но давай играть по правилам. Откровение за откровение, девочка. Ответ за ответ.
Та помедлила и решительно кивнула.
— Я убиваю людей. Но гораздо реже, чем ты можешь себе представить. Куда реже банды грабителей, ночью поджидающих припозднившихся горожан в темных переулках Туреса или Рионы. И делаю это бесплатно. Меня нельзя нанять или купить. О сойках много чего говорят, но из нас воспитывают не наемных убийц. Подобной швали и без того достаточно в каждом герцогстве. Мы — защитники. Таувины берегли людей от шауттов, мы бережем Ночной Клан от посягательств извне. — Она заметила усмешку Тэо. — Ты прав, мальчик. Довольно пафосно звучит, и слишком низкое падение идеалов за последнюю тысячу лет.
— Бережете воров и убийц?
— Это еще один вопрос, но я отвечу, девочка. Ты всю жизнь заперта на этих унылых островах. Среди людей, которые преклоняются перед твоим даром. Ты спасительница для них, как я спасительница привычной жизни Пубира. Здесь суровый мир, где появляются выходцы с той стороны, и люди зажаты в определенные рамки. Поэтому они гораздо добрее и честнее тех, кто живет на материке. Поверь, указывающая. Ты даже не знаешь, что такое жестокость. Неоправданная, неразумная. Жестокость ради жестокости. Кровь ради крови, и смерть исключительно ради удовольствия. Здесь благодаря Катаклизму этого никогда не случится. Ночной Клан велик и давно уже расползся по материку. В нем есть разные люди. Порой излишне кровожадные и глупые.
— Разве среди преступников бывают иные?
— Клану не меньше лет, чем некоторым герцогствам. И он давно превратился в государство, сообщество, главной целью которого являются деньги. А зарабатывать их можно и нужно, не привлекая к себе внимания. Тигра можно дергать за ус. Время от времени, но не за хвост, уши и все четыре лапы разом. Иначе это повлечет за собой неприятности и уничтожит заработок. Тот, кто управляет ночными псами из Пубира, не желает этого. А подобное может произойти, если глупцы пускают кровь влиятельным людям без веской причины, когда надо отступить, и залазят под обеденный стол герцога, чтобы стянуть с его светлости сапоги. Все дело в том, девочка, что даже преступникам требуется управление. Потому что, если оно исчезнет, мир забурлит так, что все сделанное Ночным Кланом ранее покажется детскими играми. — Она помолчала. — Мы те, кто решает такие проблемы. Остужаем варево в кастрюле, прежде чем то перельется через край. И все в Пубире и там, куда протянули свои руки Соучастники,         знают — если ты натворил глупостей, если зарвался, если сделал что-то без одобрения, привлек внимание сильных мира сего, излишне жаден и жесток, не соблюдаешь законов ночных людей, тебя навестит сойка. И не спасут ни двери, ни замки, ни охрана из двух сотен мордоворотов. Такой, как я, придет и покажет всем остальным, что будет, если вызвать неудовольствие Соучастников. Я егерь, девочка. И слежу за тем, чтобы звери вели себя по правилам нашего леса.
— И тебе это нравится? — тихо спросила Шерон. — Дрессировать волков?
Лавиани задумалась на мгновение и ответила предельно честно:
— Нравится? Я не знаю другой жизни. Меня забрали из дома, когда мне было шесть, если не пять, учили больше десятилетия, заботились, внушали, что Пубир это мой мир, а Соучастники мои друзья, моя семья, мои боги. Я делала то, на что меня натаскали. Для этого я была предназначена выбором человека, который нашел меня. А насчет волков… Знаешь, я недалеко от них ушла.
— И…
— Хватит вопросов! А то наша игра слишком однобока. Моя очередь. Это морское отродье назвало тебя вдовой. Расскажи о своем муже и что случилось.
— Тебе не кажется, что это довольно личное? — Тэо посмотрел на тут же сжавшуюся девушку.
— Да неужели? Ты уже стал ее защитником, попрыгун? Игра есть игра. Честные ответы за честные ответы. И я хочу знать. Для чего? Чтобы понять человека, надо видеть, что им движет. Прошлое помогает осознать настоящее. И заглянуть в будущее.
— Уины порой излишне недобры, — негромко произнесла Шерон, когда молчание стало невыносимым. — Асторэ наградили их способностью видеть нити судьбы человека. Но морское племя обычно обожает копаться в наших бедах и бередить старые раны.
Тэо, слушая ее, подумал, что бы о нем могла бы рассказать уина. Смерть Квио? Гибель Ардженто, не удержавшегося на канате пять лет назад? Превращение Хенрина в чудовище? Расставание с чудесной Моникой, променявшей дорогу и трясущийся фургон на золотую клетку Треттинского герцога? Или смерть Эрбета, которого он сбросил с крыши?
— В моей истории нет ничего необычного, Лавиани. Он жил в соседнем доме, мы выросли вместе, и Димитр не был указывающим. У нас не могло быть детей, поэтому однажды он привез Найли, девочку, единственную выжившую зимой на отдаленной ферме. Он утонул весной, во время ловли, далеко в море. Короткая и не слишком радостная сказка.
— И из-за него ты отправилась в Талорис? Девица ведь его выбор, не твой. Ты рискуешь своей шеей в память о мертвом мужчине, желавшем ребенка и не способном получить его. Даже если ты спасешь свою Найли, это не вернет тебе мужа, девочка. Мертвые уходят на ту сторону окончательно.
— Это вернет мне спокойный сон, Лавиани. И знание, что я поступила правильно.
— Смотрите! — внезапно сказал Тэо, оказываясь на ногах.
Пламя на их глазах меняло цвет.
По краям языков огня появился голубоватый контур, темно-синяя краска начала заливать костер, окрашивая все вокруг ужасающим светом, и сойка выругалась, а затем обнажила свой узкий рыбацкий нож.
— Без паники! — Шерон сделала несколько шагов от костра, глядя, как нарисованные ею линии горят белым светом, а над ними в медленном, плавном, величавом хороводе плывут снежные огоньки, каждый из которых был величиной не больше рыбьей икринки.
— Заблудившиеся? — Пружина, как и его спутницы, смотрел во мрак, но единственный из троих ничего не видел.
— Берег пуст. Но кто бы это ни был, он близко. Возможно, на скалах. Пожалуйста, не выходите за эти огоньки и, даже если вас что-то испугает, не бегите. Я могу не успеть прийти на помощь сразу двоим. Помните, что со мной безопаснее, чем без меня.
— Я не побегу, — улыбнулся акробат, но улыбка у него вышла кривой.
Шерон так некстати вспомнила высоченного широкоплечего кузнеца, как-то оказавшегося с ней на одной дороге к далекой ферме, где разводили овец. Парень похвалялся своими подвигами, рассказывал, как он силен и храбр, пытаясь произвести на девушку впечатление. Все изменилось, когда из укрытия выпрыгнул заблудившийся, ради которого она сюда и ехала. Ее спутник, тонко визжа от ужаса, бросился прочь, через ежевичные кусты, оставив невысокую, тогда еще семнадцатилетнюю девчонку в одиночестве. И сейчас она была рада, что ее спутники сделаны из совсем иного теста.
Они простояли больше часа. Но кроме грохота разбушевавшегося моря, больше не смогли различить никаких звуков. Огонь все так же горел синим. Наконец, устав, Шерон села.
— Почему они не нападают? — Лавиани не спешила убирать нож, хотя и понимала, что толку от него мало.
— Не знаю, но я рада этому.
— Надеюсь, с хрюлем все будет в порядке и его не сожрут, — пробормотал Пружина, глядя на синий огонь.
— Я тоже, — ответила Шерон.
Указывающая думала о том, что не будь рядом Талориса — и она бы не испугалась выйти за пределы стоянки, чтобы разобраться с проблемой. Но здесь, на безлюдной, незнакомой, странной земле любой опрометчивый шаг мог привести ее к гибели. А с ее смертью двое других не выживут.
Ночь тянулась бесконечно долго, и становилось все холоднее. Они до рези в уставших глазах вглядывались во мрак.
— Вам надо поспать, — наконец сказала Шерон.
— Спать, когда в нескольких ярдах тот, кто заставляет пламя гореть синим? Ну уж нет! — возмутился Тэо. — Эй! Что ты делаешь?
Лавиани расстелила свое видавшее виды одеяло:
— Завтра трудный день. Я хочу быть к нему готовой. Огонь смущает меня куда меньше, чем скорая встреча с шауттом.
Акробат, признав правоту ее слов, тоже лег. Шерон осталась сидеть, собираясь сторожить их покой весь остаток ночи.

Глава пятнадцатая
ПЕРЧАТКА ТЬМЫ

Только истинные глупцы полагают, что в предметах, доставшихся людям от шауттов, нет ничего опасного. Они могут пролежать в вашем доме годы, если не века. Но однажды обязательно принесут беду. В самый неожиданный момент. Когда никто не будет к этому готов. Зло от такой вещи разойдется точно круги по воде, захватывая все больше и больше людей, принося лишь один дар — смерть. Всегда следует помнить: вещь шаутта — это вещь демона. И эти твари всегда найдут возможность навредить нам.
Из лекции Дерека Однорукого,
командира таувинов Лунного бастиона.
71 год до начала Катаклизма

Просыпаясь, Тэо вздрогнул, машинально потер покрасневшие веки, сразу ощутив неприятное жжение, словно под них набили мелкого битого стекла. Глаза слезились, левое плечо ломило, в горле словно кол застрял, но, несмотря на отвратительное самочувствие, первым делом он бросил взгляд на костер. Пламя было чистого белого цвета.
Лавиани, на удивление, все еще спала, с головой укрывшись плащом.
— Ты всю ночь метался, — сказала Шерон, сидевшая напротив.
Она выглядела уставшей — под глазами появились тени, лицо осунулось.
— Опять кошмары. Если именно так становятся пустыми, то ничего приятного в этом нет. — Он сел, чувствуя, как ноют ребра из-за того, что пришлось лежать на холодном песке.
— Могу я взглянуть на твою спину?
— Не надо. — Он помотал взлохмаченной головой. — Не сейчас. Там нет ничего обнадеживающего.
— Конечно нет. — Лавиани потянулась. — Что вообще обнадеживающего может быть в знаке той стороны? Потерпи, мальчик. Мы почти добрались. Ты спала, указывающая?
— Не могла бы ты называть меня по имени? Хотя бы время от времени?
— Значит, не спала, — констатировала та. — Надеюсь,         Шерон, это не помешает тебе быть бодрой.
— Я справлюсь.
Она предложила сойке вяленого мяса, но та скорчила рожу, словно ей предлагают съесть отбросы. Девушка пожала плечами и сама начала жевать кусок, впрочем, без всякого аппетита. Все эти часы ей приходилось контролировать периметр защитного барьера и следить за огнем. Кто бы ни находился рядом, он не потревожил их и ушел за час до рассвета.
Утро обещало быть хмурым и холодным. Ледяная роса, выступившая на камнях и редких пучках сухой травы, казалась мутной и такой же безжизненной, как и весь берег. Хрюль, с которым за ночь ничего не случилось, по брюхо зашел в воду и, то и дело опуская морду, искал водоросли.
— Мы ведь так и не обсудили наш план. Раньше была цель — добраться до острова. Но что делать теперь, когда мы оказались здесь? Что-то не вижу нашего темного знакомого среди встречающих. — Сойка ладонями терла щеки, пытаясь взбодриться.
— Лично мне лучше, когда эта тварь подальше, — буркнул Тэо, скатывая одеяло.
— Нам нет смысла топтаться на берегу. — Шерон безбоязненно сунула руку в пламя, взяла два своих камня, и костер тут же погас. — Талорис на противоположной стороне острова. Крепость Сенлен уцелела, значит, что-то осталось и от столицы. Вы готовы?
— Готовы, — ответил Тэо.
— Погодите. Я помолюсь Шестерым. — Лавиани увидела изумленные взоры, так как все знали, что она не слишком-то жалует тех, кому привыкли поклоняться жители герцогств, и захохотала.
— Смешно, — хмыкнул акробат, хотя никакого веселья не чувствовал.
— Это точно. Просто уморительно. Видели бы вы свои рожи.
— Не узнаю тебя. Перестала вести себя как оледенелый камень.
— Во мне много талантов, мальчик.
Она, подхватив сумку с вещами, пошла первой. Шерон хотела остановить сойку, но акробат едва заметно покачал головой. Лавиани, от внимания которой не ускользнула эта пантомима, хмыкнула:
— Циркач прав. Если на меня нападут, я дам тебе время вспомнить, что ты указывающая. А вот если тебя прикончат раньше, нам будет куда хуже. Тэо уж точно костей не соберет.
Шерон с сожалением оглянулась на хрюля, надеясь, что зверь достаточно вышколен и дождется их возвращения.
Довольно легкий подъем на скалы они нашли ярдах в двухстах от места ночной стоянки и уже скоро оказались в сосновом лесу. Тихом и пустом. Они шли через него несколько часов, так никого и не встретив.
Вокруг не было ничего необычного, и сойка хмурилась. Все ждала подвоха. Его принесло небо — из низких облаков заморосил мелкий, осенний дождь, когда они выбрались к некоему подобию дороги, на «обочинах» которой лежали замшелые камни.
— Сколько у тебя татуировок, Лавиани? — спросил Тэо, отгибая ветку молоденькой сосенки, чтобы та не ударила шедшую за ним Шерон.
Сойка издала негромкое, но довольно злое ворчание, оставив его вопрос без ответа.
— Татуировки? — недоуменно нахмурилась указывающая.
— Мне все больше нравится девочка. И все больше раздражают твои знания, мальчик.
— Я знаю, о чем он говорит, — возразила указывающая. — Прекрасно помню легенды о таувинах. У некоторых вся кожа была украшена татуировками, и чем сильнее дар, тем больше рисунков оказывалось на их теле, а некоторые рыцари, если верить этим легендам, были расписаны словно дикари Пустыни или Черной земли. Используя магию, таувин терял одну из татуировок на время — это великие волшебники специально таким способом ограничили силу рыцарей света. Выходит, и у тебя есть нечто подобное? Просто я об этом не подумала. Так Тэо прав?
— Ну… допустим, — с неохотой произнесла Лавиани. — Это что-то меняет?
— Представления о магии.
Слово, которое произнесла сойка дальше, никто не понял, таким неразборчивым оно было, но Пружина заключил, что это какое-то карифское ругательство.
— И сколько у тебя татуировок? — Акробат не собирался отступать.
Та издала звук, похожий на крик полузадушенной чайки, показывая, что не собирается отвечать.
— Да ладно тебе, — укорил он ее. — Что переменится, если мы узнаем?
— Ты переходишь границу. Может, желаешь, чтобы я тебе их еще и показала?
— Есть вероятность, что от этого знания может зависеть наша жизнь, — поддержала акробата Шерон. — Так сколько?
— Четыре, — сквозь зубы процедила та.
— Четыре? — В голосе Пружины слышалось разочарование. — Всего?
— Всего?! — вспылила сойка, поворачиваясь к нему. — Мальчик, не искушай судьбу и не зли меня! Это настоящее, а не прошлое. Быть может, у придурков в сияющих латах их было восемьсот, включая те, что расположены на заднице, но мы живем в эпоху, где магии почти нет. Четыре на сегодняшний день — это много. У кое-кого всего одна! И я знаю лишь двоих, кто превосходит меня.
— Не злись, — примирительно сказал он.
Она еще несколько секунд прожигала его взглядом, потом отвернулась, показывая, что инцидент исчерпан.
— И что ты умеешь? Какие способности…
— Не наглей, циркач! — отчеканила Лавиани ледяным тоном.
Шерон осторожно тронула его за плечо и покачала головой. Мол, не надо переступать черту. Оставь ее.
Он счел за лучшее последовать совету.

Дождь усилился, и от земли вновь стала подниматься белая дымка — главный спутник любого путешественника на Летосе. Из-за дождя запах смерти и увядания лишь усилился, словно мертвая, отсыревшая земля сочилась туманом и выползавшие из молочной пелены хлипкие и искривленные деревья были заражены какой-то болезнью.
— Жутковатое местечко, — сказала сойка. — Большинство людей, попади они сюда, наложили бы на себя руки. Создается впечатление, что каждая пядь земли пропахла тленом.
Шерон как раз думала о том же самом. Лес был такой однообразный, что указывающая потеряла всякое представление о направлении.
— Мне начинает казаться, что мы ходим по кругу, — сказала она.
— Нет причин волноваться, — ответила сойка, прислушиваясь к шелесту дождя. — Видишь? Это наши следы. И они всегда позади нас. Мы ни разу не плутали и, по моим расчетам, успели довольно далеко уйти от берега. С другой стороны, я понимаю твою тревогу. В таком тумане может скрываться что угодно. Даже странно, что заблудившиеся не спешат бросаться на нас.
— Обычные заблудившиеся не бросаются на людей днем, — заметила Шерон. — Впрочем, здесь, на Талорисе, возможны совершенно иные сущности и опасности.
— Ага. — Лавиани покосилась на нее и внезапно предложила: — Давайте поищем место для отдыха.
— Что?
— Посмотри на себя, девочка. Ты едва стоишь на ногах и не способна защитить даже саму себя. Я забочусь в данном случае о своей шкуре. Если случится беда, на тебя нельзя будет положиться.
Шерон понимала, что сойка дает ей дельный совет. Указывающая устала и не выспалась — все ее силы ушли на то, чтобы охранять спутников прошлой ночью. Она чувствовала, как слабость все сильнее и сильнее накатывает на нее, и приняла правильное решение.
— Хорошо. Ты права. Мне надо отдохнуть. Иначе я упаду.
— Мудро, — одобрила Лавиани.
— Я посплю час. Но не больше. Обещай, что разбудишь меня.
— Конечно, — не моргнув глазом откликнулась сойка. — Тэо, как тебе это место? Сгодится для остановки?
Акробат посмотрел на огромный мшистый камень, одна сторона которого образовывала нечто вроде козырька, и кивнул:
— Да. Хорошее укрытие. От дождя точно защитит.
Прежде чем лечь, Шерон вновь бросила на землю пару камней, разжигая белое пламя, воткнула стилос в землю и только после этого, завернувшись в плащ, мгновенно уснула.
Лавиани, услышав ровное дыхание, сказала негромко:
— Самое время провести время с пользой. Пришла пора новых сказок, мальчик. Что там было после победы над Темным Наездником?
— Я думал, ты уже забыла.
— Обычно я предпочитаю получать информацию частями, а потом обдумывать ее. Куда спешить? Но сейчас мы рядом с Талорисом, так что сказки могут оказаться полезны. Что стало с асторэ после той войны?
Пружина посмотрел, как капли дождя срываются с каменного карниза:
— Среди выживших не было единства. Кто-то из них считал, что следует продолжать дело Темного Наездника и воевать с великими волшебниками всеми возможными способами. Но большинство устали от сражений. Угрозой они считали не людей, а шауттов. Со сторонниками Вэйрэна в конце концов расправились — волшебники и таувины искали их по всему миру и уничтожали всех без всякой жалости.
— Уточню. Когда ты говоришь «всех», то имеешь в виду и женщин с детьми?
— Да.
— Не такие уж таувины, выходит, и светлые. Впрочем, теперь это уже не важно. А асторэ, которые отказались от борьбы с волшебниками? Они, как я поняла, избежали резни?
— Если таувины находили их, то не церемонились.
— Ясное дело, — кивнула Лавиани. — Коли тебя цапнула змеюка и ты выжил, то после уже не теряешь время на то, чтобы проверить, есть ли у нее ядовитые зубы. Одного укуса достаточно, чтобы приканчивать остальных гадов, не дожидаясь, когда они нападут.
— Асторэ сделали попытку договориться с людьми. Предложили объединиться против зла той стороны. Но их не услышали. Никто не доверял им после Битвы Теней и тех отщепенцев, кто поддерживал Вэйрэна до конца, а потом сражался за его наследие.
— Наследие? — быстро переспросила Лавиани, сама не слишком довольная тем, что перебила его.
— Я не рассказал в прошлый раз? — нахмурился Тэо. — Ну да. Помнишь доспехи, которые вручили ему шаутты, чтобы он призвал их армии против Шестерых? Почти весь подарок демонов, как и тело Темного Наездника, был утерян под пришедшими водами Жемчужного моря. Уцелела лишь латная перчатка, попавшая к великим волшебникам.
— Правильно ли я тебя поняла — с помощью это штуки маги могли вызывать шауттов?
— Нет. Пользоваться ею могли только асторэ. Не люди.
— Стоп, мальчик, — не выдержала она. — Это все, конечно, занимательно, но нисколько не приближает нас к Талорису. Давай мы сразу подойдем к концу Эпохи Процветания. К Скованному, Тиону и Катаклизму. Меня интересуют события, связанные с этим временем.
Тэо посмотрел на затянутый дождливой дымкой лес, придвинулся к огню, протянув к нему руки и собираясь с мыслями:
— Хорошо. Скованный был очень сильным волшебником. Пожалуй, самым сильным в Эпоху Процветания, уступая лишь первым ученикам Шестерых. С самого детства он боялся асторэ и ненавидел их. Услышав легенду о пророчестве Темного Наездника, — а тот, когда умирал, сказал, что однажды родится волшебник, который вернет асторэ магию, и те приведут мир к гибели, — отчего-то Скованный счел, что это пророчество именно о нем.
— Ну, тут я не могу не заметить, что он явно не ошибался, — хмыкнула сойка.
— Со временем этот страх рос в его сердце. Он спал и видел, как недобитые таувинами асторэ жаждут отобрать волшебство у людей.
— А это было не так?
— Так, — не стал отрицать Тэо. — Оно было им нужно. Шаутты все еще бродили по миру. Они создали мэлгов, извращенную копию нашего племени. Также демонам поклонялись некроманты — люди, способные черпать силу той стороны. Асторэ, пускай их и было мало, дрались с шауттами. Но не могли их победить без своей прежней магии. Однако, как ты понимаешь, Скованный не собирался ничего им отдавать. И готов был сделать все, чтобы защитить от тех, кого он считал чудовищами, наследие Шестерых.
Сойка лишь растянула губы в усмешке, и Пружина продолжил:
— У великого волшебника было множество учеников. И лучшим из них являлся Тион.
— Угу. Главный герой множества сказок. Победитель чудовищ, друг эйвов, гроза шауттов. Слышала-слышала. Южанки до сих пор млеют от его изображений. Которые, уверена, не имеют ничего общего с тем, как он выглядел на самом деле.
— Однажды Тион встретил двух девушек, у которых был дар к волшебству. Они были в плену у шауттов, но он спас Арилу и Нейси.
— Мог бы и не утруждаться, — с безразличием произнесла Лавиани. — Глядишь, и не случилось бы Катаклизма.
— Так эту часть истории ты все же знаешь?
— Ну, ее даже идиот знает. Скованный стал учить Нейси и Арилу. Тион был сражен красотой последней, и через какое-то время они оказались вместе, — монотонно перечислила она. — Сражались плечом к плечу в битве у Мокрого Камня, взращивали Искристые сады в долине Семирела и хоронили друзей после Пепельного вторжения шауттов. Самая красивая пара волшебников за всю историю мира. Любовь и все такое. Эту хрень обожают слушать не только девицы, но даже черствые каторжники дна Пубира. Рыдают в три ручья, когда какой-нибудь олух начинает петь о том, как Арила нашла на столе Скованного перчат… Шаутт меня забери! Так вот о какой перчатке шла речь! Она из доспеха Темного Наездника!
— Смотрю, тебя озарило, — улыбнулся Тэо. — Да. Именно она.
— И перчатка отозвалась! Потому что девица была асторэ! — Лавиани чувствовала воодушевление, словно только что разгадала сложную загадку.
— Да. Только Арила об этом не знала.
— Как ты можешь такое утверждать?
— В противном случае вряд ли бы стала касаться вещи, которая могла ее выдать. Многие из асторэ слишком хорошо скрывались, слишком старались походить на людей и предпочли забыть себя. Они скрывали тайну, и их дети не знали правды. В общем, для нее это был такой же сюрприз, как и для всех остальных. Только представь. Солнечный свет в зале померк, тени ожили, поползли к потолку, обрели форму, и появились шаутты. Она призвала их, пускай всего лишь на несколько мгновений.
Поняв, кто такая Арила, Скованный обезумел. Он решил, что девушка его обманула. Хитростью и коварством втерлась к нему в доверие и научилась тому, чего были лишены асторэ. Пророчество Темного Наездника сбылось. Великий волшебник не смог сохранить для людей магию, своими же руками отдав ее врагам.
— Но постой… — прервала его Лавиани, хмурясь. — Он что, был настолько слеп, раз не заметил, что обе девицы — асторэ?
— Ты о чем? Я ведь как-то говорил, что они уже давно ничем не отличались от людей внешне.
— Я слышала, что есть признаки, как можно отличить асторэ от человека. Этим часто пользовались таувины.
— Да? Никогда не слышал. И какие, например?
— Шестеро лишили асторэ умения читать, чтобы те не почерпнули знания о магии из человеческих книг.
— Хм. В таком случае таувины и меня бы прикончили. Я, как ты помнишь, тоже не умею. А еще тысячи других людей. Большая часть мира безграмотна.
— Были и другие способы, — упрямо повторила сойка. — Впрочем, не важно. Итак, великий волшебник в припадке страха убил девчонку, и закипело. Потому что Тион не понял своего учителя и не простил. Сколько там продолжалась Война Гнева?
— Сорок лет.
Лавиани сокрушенно цокнула языком:
— Сорок лет. И в итоге из всех волшебников остались лишь двое самых упрямых придурков.
— Да. Они пришли к этому дню через радость побед и горечь поражений. Через кровь, слезы, пепел и трупы.
Сойка расхохоталась:
— Тебе стоит стать певцом, мальчик! Слезы! Такие люди не плачут. Они, должно быть, бросались друг на друга, точно бойцовые псы, хрипя от ненависти. Слышала, что волшебники использовали так много магии, что мир плавился. Единое королевство горело со всех концов.
— Горело, — согласился Пружина. — А Тион с каждым годом приближался к Талорису. Скованный считал, что это асторэ настроили ученика против него. Но правда была в том, что великий волшебник сделал это собственными руками, когда убил Арилу. И так силен был его ужас проиграть тем, кого он ненавидел, что Скованный обратился за помощью к шауттам.
— Знаешь, мне кажется, что всем этим фокусникам рановато дали звание «великие», — проникновенно произнесла Лавиани. — Они полудурки. Почти как большинство окружающих меня личностей. Тупые бараны, не способные мыслить дальше кружки с пойлом, тарелки с горячей похлебкой, ширинки и своего выводка.
— Нелестного ты мнения о людях, — усмехнулся Пружина.
— А за что мне их любить, циркач? — ничуть не смутившись, бросила та. — Возможно, вокруг тебя вечная радость и пляски, а я за свою жизнь успела повидать слишком много крови и трупов.
Тэо чуть улыбнулся, сказав с укором:
— Не стоит забывать, что в каком-то количестве трупов и крови есть и твоя вина.
— Не отрицаю этого. Но поверь, мальчик. Я мелкая морская щука по сравнению с теми акулами, что встречались мне на глубине. Впрочем, в данном случае я говорила не о хищных рыбах, а о пескарях и головастиках, коих большинство. И вот в чем дело, акробат. С зубастыми охотниками все понятно — их главная цель убивать и бороться за водоем. Но пескари, головастики и плотвички гораздо опаснее. Они страшны в своем безразличии, глупости, предательстве и ненависти даже к самим себе. Такие не любят тебя без всякой причины. Просто потому, что ты есть, и всегда сделают тебе гадость, затащат в свое болото, ударят в спину, стоит лишь им довериться. И вот уже ты валяешься в иле, облепленный этими червяками, которые обгладывают твои старые щучьи кости.
Тэо пожал плечами:
— Мне повезло больше, чем тебе. Я верю в людей. Разумеется, встречал в своей жизни разных, но хороших все же больше, чем плохих.
Лавиани глянула на него с сожалением, как на сумасшедшего, который не может понять, что болен:
— Это пройдет, мальчик. Лет через двадцать. Если, конечно, мы выживем. Итак, он заключил сделку с шауттами?
— Да. Благодаря перчатке. Скованный не стал убивать Нейси, держал ее в темнице Лунного бастиона и, когда понял, что проигрывает войну, — вынудил пленницу вызвать шауттов с той стороны. Как это делал когда-то Темный Наездник. Вот только даже огромных сил учителя Тиона не хватило, чтобы контролировать демонов. Скованный попал под влияние тьмы, как в свое время это случилось с Вэйрэном.
— Но войну это ему не помогло выиграть?
— Не помогло. Хотя сперва все складывалось очень удачно. Внезапная атака зловещих созданий потрепала армии Тиона, и ему пришлось отступить, чтобы организовать оборону. Забыть о продвижении к Летосу. И тогда к нему пришли асторэ. Те, кто помнил, кем они являются.
— Ну конечно же. Если один заключил сделку с тьмой, то почему нельзя второму?
— Асторэ не тьма. И не было никаких сделок. Они ничего не просили. Хотели лишь остановить сорвавшихся с цепи шауттов. И предложили Тиону воспользоваться их знаниями, силой той стороны, не забыв упомянуть, что подобная магия смертельна для людей.
Лавиани кивнула:
— Угу. Именно она сейчас медленно, но верно убивает тебя.
Тэо нахмурился:
— Вот только я, в отличие от Тиона, своего согласия не давал. Он принял помощь и уничтожил угрозу. А затем с огнем и мечом пришел к Талорису. Пали все его товарищи, погибли сторонники Скованного. Нейси была задушена в Лунном бастионе, и Тиону не удалось ее спасти. Рассказывают, что последнее сражение между волшебниками продолжалось несколько недель, и такова была мощь их магии, что во всем мире небо ночами горело огнем и было светло как днем.
— Но учитель все же проиграл ученику.
— Иначе и быть не могло. У Тиона оказались в руках новые знания. Асторэ, которых так ненавидел Скованный, которых он так боялся и которые изначально вовсе не желали ему зла, все же нанесли свой удар, и он его пропустил. Потерял магию и был скован в собственном дворце, на собственном троне. Так его с тех пор и называют. Тион отомстил. Уничтожил все, что было дорого волшебнику, как тот уничтожил все надежды своего ученика, убив Арилу. Не осталось ни магии, ни последователей. Силы, которые они использовали, были таковы, что пробудили Катаклизм. Закончилась Эпоха Процветания, погибло Единое королевство.
Лавиани сказала с нескрываемым презрением:
— Точно два деревенских мужика, затеявших ссору и взявшихся за топоры. Порубили не только себя, но и всю деревню.
— Ну, Тион, положим, выжил. Он был последним великим волшебником и отказался от магии, тем самым избавившись от дара асторэ и проклятия той стороны. Стал обычным человеком.
— И канул в безвестности, оставив нам расхлебывать Катаклизм. Нет ничего хорошего в волшебниках.
Тэо улыбнулся:
— Ты тоже в какой-то степени волшебница.
— Не мели ерунды, циркач, — мрачно ответила сойка. — Мои способности совсем другого рода. И это хорошо. Если Тион действительно выжил, сделал все, как ты сам это говоришь, то, я надеюсь, он повесился где-нибудь в амбаре и теперь гниет в безымянной могиле.
— Он виноват в Катаклизме не меньше, чем другие волшебники. Но Тион единственный, кто остановил орду шауттов. Много людей погибло во время Катаклизма, но зато были и те, кто уцелел. Мы с тобой тому примером. А если бы демонов не изгнали, мы бы сейчас не разговаривали.
Она тихо рассмеялась, и Тэо недоумевающе спросил:
— Что смешного?
— Ты. Смешной. Вся соль шутки в том, мальчик, что, если бы не этот треклятый шаутт, мы бы с тобой сейчас не разговаривали. Разбежались бы по своим делам. Подумай над этим.

— Рыба полосатая, — прошептала Лавиани, глядя на синий огонь.
Она не скрывала, что тот нервирует ее, и не отпускала рукоятку ножа, хотя и не представляла, как оружие ей поможет, если поблизости окажутся три десятка заблудившихся или те твари, о которых недавно рассказывала девчонка.
Была глубокая ночь, дышащая холодом бесконечного осеннего дождя. Тэо спал, положив под щеку ладонь, ежился от сквозняка и иногда очень тихо стонал. Сойка несколько раз подавляла желание встать и разбудить его. Но оставалась на месте, не желая проявлять слабость, пускай об этом будет знать лишь она.
Когда пришло время, никто не стал тревожить Шерон, которая, казалось, провалилась в грезы и не могла найти путь обратно.
Весь день Тэо и Лавиани провели под каменным козырьком, в окружении тумана и шелеста дождя. Пружина в конце концов тоже начал клевать носом и, расстелив одеяло, укрылся курткой.
К ночи пламя изменило цвет, но сойка и не подумала поднимать тревогу. Решила никого не тревожить и посмотреть, что произойдет дальше.
Не было ничего.
Минуло уже несколько часов, но никто не стремился выйти в круг света.
Спать Лавиани не хотела — того сна, что она получила в последнюю пару ночей, должно было хватить на неделю вперед. Женщина наслаждалась одиночеством и тишиной. Никто не раздражал ее глупыми вопросами, любопытными взглядами и своим назойливым присутствием. Ей все еще тяжело было находиться в группе с другими людьми. Особенно когда у одного из них метка той стороны, которая то и дело заставляла ее инстинкты кричать об опасности.
Акробат вновь застонал и всхлипнул. Лавиани не выдержала, тихо встала и положила горячую ладонь ему на лоб, успокаивая так, как это могли делать лишь сойки, прежде чем убить спящего. Парень был плох, она видела, как нечто поедает изнутри его силы, насасывается ими, точно большая пиявка. Знала, что ничего не может сделать, лишь смотреть, как он медленно умирает. Циркачу оставалась от силы пара месяцев.
И то, если повезет.
Она просидела рядом с огнем до самого рассвета, не думая ни о чем конкретном и лишь иногда косясь на пламя. Оно сменило цвет, когда дождь перестал накрапывать и появилось солнце. Холодный луч попал Шерон на лицо, та открыла глаза, приподнялась на локте и посмотрела на спутницу с осуждением. Но сказала лишь:
— Из-за меня мы потеряли время.
Лавиани не спорила. Это действительно было так.
Завозился Тэо, сел, прижавшись спиной к холодным камням, и не двигался с десяток минут, приходя в себя. Ему снился шаутт-Хенрин, показывавший фокусы и извлекавший из-под «волшебной мантии» окровавленные головы его спутниц. А затем и голову самого Пружины. Она, точно рыба, открывала рот, не издавая никаких звуков, а глаза, похожие на зеркало, отражали лишь мрак. И все было так реально, особенно когда демон начал есть его лицо, что циркач до сих пор не мог отойти от кошмара.
— Что шаутту надо? — произнес он сухо, глядя куда-то за плечо Лавиани. — Как мы связаны друг с другом? Какая ему выгода от нас?
Сойка начала загибать пальцы:
— Указывающая. У меня тоже есть… кое-какие возможности. Ну а ты ему нужен ради выступления на канате.
— Не очень-то смешно.
— Знаю, — согласилась она, наблюдая за тем, как Шерон гасит огонь. — Но и мало веселого гадать, почему из тысяч людей тварь с той стороны выбрала нас. И не просто выбрала, но и посулов надавала, если мы сюда придем. У каждого из нашей компании был повод не отказываться.
— Откажешь такому. — Он с неохотой встал и начал разогревать мышцы привычными упражнениями.
Вышли со стоянки поздно и не в самом лучшем расположении духа. Остров давил на них исподволь, вызывал тоску и мрачные мысли.
Оказавшись у широкого бурлящего ручья, полного темно-коричневой воды и сосновых иголок, они замешкались.
— Будем двигаться по течению? — предложила Лавиани.
— Или против, — задумчиво произнесла указывающая. — Мы все-таки заблудились.
— Заблудились, — не стала отрицать сойка. — Но надо принимать решение. Талорис к нам сам не придет.
Шерон достала из сумки игральные кости и кинула на мягкий мох:
— Они, в отличие от нас, никогда не ошибаются.
Лавиани посмотрела на девушку с нескрываемым раздражением:
— Отчего же ты сразу этого не сделала?
— Они тратят мои силы. Вчера я была слишком уставшей, чтобы воспользоваться ими.
Кости нетерпеливо дернулись, словно прося оставить разговоры и следовать за ними.
Через несколько часов пути впереди показался черный горбатый утес.
— Нам, похоже, туда — прищурилась Лавиани. — Видите, что на вершине?
— Развалины, — глухо сказал Тэо. — Это и есть Талорис? Город света?
Акробат пытался различить детали.
Шерон подняла взгляд от пожухлой желтой травы, через которую она пробиралась, чавкая ботинками по грязи:
— Возможно. Слишком далеко, чтобы быть уверенными.
— Вы как малые дети! — не выдержала Лавиани. — Талорис, не Талорис! Конечно, это он. Как будто вокруг десяток заброшенных городов.
Вновь начался лес, теперь уже редкий, с соснами, иглы которых были ярко-рыжими и мертвыми. Затем они вышли на открытые, подвластные всем ветрам каменистые пустоши.
Почти сразу сойка замерла, недоверчиво хмурясь, и крикнула спутникам, которые обогнали ее:
— Стойте!! Пахнет дымом.
Тэо потянул носом воздух, переглянулся с девушкой.
— Да. Действительно. Но… откуда тут люди?
— Кто говорит о людях? — По облакам она определила направление ветра. — Костер горит вон там. Указывающая, ведь заблудившиеся не жгут огонь?
— Им не нужно тепло и свет, — кивнула Шерон. — Но ты права. Людей здесь нет со времен Катаклизма.
— Если неизвестным требуется пламя, то они не так уж и страшны. Точно не потусторонние твари. Будет смешно, если сказки о жутком Талорисе предназначены лишь для маленьких детей и дурней вроде нас с вами. Вам лучше остаться здесь. Я схожу одна.
— Нет! — Шерон решительно отвергла это предложение. — Мы будем держаться вместе. Нельзя разделяться. Я же говорила.
— Хорошо, девочка. Сделаем по-твоему. Только умоляю тебя. Если там все же люди, а не чудовища, не надо привлекать их внимание, махать руками и спрашивать, как у них сегодня здоровье.
— За кого ты меня принимаешь?
Взгляд Лавиани чуточку смягчился:
— За опытную указывающую, которая не боится дыхания той стороны. И за наивную молодую девушку, которая слишком доверяет первому встречному.
— Ты тоже недавно была для меня первой встречной.
Сойка улыбнулась:
— Вот именно. Не шумим. Не высовываемся. Циркач, ты так и не завел себе никакой железяки и будешь единственным придурком среди дам. Усмехаться станешь, когда какая-нибудь деревенщина кинется на тебя с каменным топором.
Они шли вперед, в любой момент ожидая беды. Вскоре показался небольшой пруд с темной водой, почти идеально круглый, над его поверхностью висела бледная дымка от костра.
— Горит за этими камнями. — Лавиани указала рукой. — Еще довольно далеко.
Постепенно в каменных обломках стали угадываться останки старых опорных башен и зданий. Это оказался настоящий лабиринт, с множеством заросших тропинок и нависающих над ними стен. Дорогу спутники находили лишь благодаря игральным костям, которые все так же невозмутимо катились вперед, иногда резко сворачивая на перекрестках влево или вправо. Наконец они вывели на открытое пространство, замерев перед глубокой пропастью, на дне которой яростно бушевало море. Шерон хватило лишь взгляда, чтобы понять, что они стоят над узкой протокой, которая отделяла остров от утеса, на котором находился Талорис.
— Не хотела бы я там очутиться, — проронила Лавиани, глядя на море.
Оно двумя свирепыми быками с обеих сторон влетало в протоку. Огромные волны, грохоча, словно сорвавшиеся со склона глыбы, разгонялись, стиснутые скалами, а затем сталкивались друг с другом с ревом, от которого гудело в голове.
— Настоящая мясорубка!
— Всего лишь небольшое волнение, — не согласилась Шерон. — Смотрите! Ведь это мост!
Черный прутик, переброшенный над пропастью, был довольно далеко от них и почти терялся в дымке от костра, горевшего рядом с дорогой.
— Как обычно, нам везет, — скривилась Лавиани.
«Мостом» оказалась оборонительная башня, упавшая поперек пропасти. Ее правый, покатый бок был частично разрушен, открывая взгляду внутренние помещения и фрагмент уцелевшей лестницы. Сразу перед башней, на небольшом пятачке, стояло три серых шатра, сшитых из звериных шкур. Среди грязи, каких-то вьюков, запаса дров и разбросанных костей пылал огонь. Рядом с ним сидели странные существа.
Ростом и комплекцией они походили на людей. Во всем остальном… это было нечто чуждое.
Кожа бледная, точно у червей, которые никогда не видели солнечного света. Глаза большие, круглые и темные, как мокрый камень, поднятый над линией прибоя. Тяжелые, выдающиеся вперед челюсти и плоские носы с вывернутыми ноздрями. То, что Тэо сперва принял за кровь на коже, оказалось татуировками. У некоторых ими были покрыты все открытые участки тела. Уши звериные — крупные, острые, порой рваные. Волосы скорее походили на длинные черно-белые иглы.
— Кто это такие, шаутт меня забери? — прошептал он, осторожно выглядывая из укрытия.
Лавиани покосилась на него, и усмешка тронула ее губы:
— Ну ты даешь, циркач! Кто из нас любитель сказок? Это мэлги.
— Говорите потише, — шепотом попросила бледная Шерон, всем телом прижимаясь к камням. — У них отличный слух.
Теперь Тэо смотрел на существ во все глаза. Мэлги, порождения шауттов, некогда созданные из людей благодаря темной магии той стороны, не казались теми звероподобными чудовищами, о которых он столько слышал.
Основа армии шауттов, те, кого натравливали на мирные города после гибели Вэйрэна. Их пытались уничтожить таувины и Тион, но каждый раз они снова появлялись. Встретить их так далеко на западе, на самой границе мира, было по меньшей мере удивительно.
Пружина пересчитал мэлгов — их оказалось семеро. И еще неизвестно сколько скрывались в шатрах.
Ветер доносил до людей лишь обрывки фраз — незнакомые гортанные слова и грубый смех.
Одеты твари были одинаково — безрукавки из темной, плохо выделанной кожи и такие же штаны. Никаких украшений. Босые. Зато у каждого — или копье, или меч, похожий на те, что использовали аринийцы в пешем строю — длинные, односторонние, тяжелые.
— Рыба полосатая, — буркнула Лавиани.
— Ты сталкивалась с ними раньше?
— Мудрый вопрос, девочка. Да. Встречала несколько раз на востоке, в глуши. Всегда обходила стороной и не лезла на рожон. Они посильнее людей и выносливее. Но один из соек как-то пустил им кровь. Такая же, как у нас, — красная и горячая. И дохнут они ничуть не хуже людей.
— Их слишком много, — произнес Тэо. — По мосту незамеченными мы не пройдем. К тому же к нему еще надо спуститься. Нас обязательно увидят.
— Знаю. Поэтому вы остаетесь здесь, а я пройдусь вдоль обрыва, посмотрю, нет ли другой возможности попасть на соседний остров. Сидите тихо. Не хочу вернуться и увидеть, как они обгрызают мясо с ваших ребер. Даже львы в Дагеваре любят человеческое мясо меньше чем эти существа. Так что… — Она приложила палец к губам и скрылась в близлежащих кустах.
Шерон, помолчав, посмотрела на акробата:
— Я не чувствую страха. Даже странно. В детстве боялась мэлгов куда больше, чем шауттов. Ауша всегда пугала меня, что, если буду капризничать, придут мэлги и сварят из меня похлебку для своих детей.
— Солдаты тьмы, которые давно растеряли своих командиров и хозяев. Говорят, они умны и очень жестоки.
Лавиани не было больше часа, и когда она появилась, то была еще более раздражена и мрачна, чем раньше.
— Плохо дело, — буркнула сойка. — Мост — единственная возможность для нас. Вокруг лишь море да отвесные скалы. Переплыть не получится, нас перемелет в фарш. Придется пробираться через лагерь.
— Довольно рискованно, — нахмурился Тэо. — Если мы попадемся, то из нас приготовят ужин.
— Не вижу иных вариантов. Но ты прав — шанс, что нас увидят, велик. Будь я одна, проскользнула бы у них под носом. Они бы и ухом не повели. Но с вашими «способностями» быть незаметными — удача окажется не на нашей стороне. Уж извините за правду. — По ее тону становилось ясно, что извиняться ей не за что.
— Ты могла бы с ними справиться? — спросил Пружина.
— Мальчик, я ценю твою веру в меня, но я всего лишь старая женщина. А их уже двенадцать. Сейчас проснулись те, кто спал в шатре. И они не люди. Даже если несколько из них окажутся на земле, остальные порвут меня на куски. Луков я не вижу, но забросать копьями много ума не надо. Драка со всеми одновременно — это прямой путь на ту сторону.
— Давайте пойдем ночью, — предложила Шерон. — Они же не демоны, а живые существа. Им надо когда-то спать.
— Ночью, уверяю тебя, они выставят патрули.
— В любом случае их будет меньше, чем сейчас.
— Что думаешь, циркач?
Тэо, несколько удивленный, что Лавиани требуется чье-то мнение, произнес:
— Звучит разумно.
— Разумно… — эхом произнесла сойка, думая о том, что пара часовых не будет представлять для нее особых проблем. — Шаутт и Скованный с вами. Ждем ночи.

— Идея была неплохая. — Лавиани сползла спиной по камням и на мгновение прикрыла рот рукавом, тихо кашлянув. — Жаль, что мэлги о ней не знали. Что теперь?
Тэо, так и не сомкнувший глаз, смотрел на лагерь, в котором царило бодрое оживление.
Их план не удался.
Сначала все шло неплохо, с наступлением темноты большинство людоедов улеглось, оставив сидеть у костра четверых, и сойка уже собиралась начать движение, когда пламя вспыхнуло синим, и это переполошило лагерь. Твари собрались в круг, повернувшись спинами к огню и выставив в сторону мрака копья. Спали по очереди, урывками и вели себя настороженно до самого утра.
Выходило, даже чудовищам было чего бояться, но это ничуть не облегчало положения путешественников. После рассвета, когда от воды начал подниматься бледный туман и в сотый раз за неделю пошел дождь, к отряду присоединились еще четверо мэлгов, пришедших откуда-то с юго-востока и тащивших тяжело раненного товарища.
— А край не так уж и безопасен, — сказала сойка. — Тут есть те, кто охотится на них. Его крепко подрали. Мышцы на ногах точно рваные тряпки. Как он только кровью не истек?
Мэлги, сбившись в кучу, стали громко спорить на своем странном языке. Но это продолжалось недолго. Самый здоровый из них рявкнул, брызнув слюной, отпихнул в сторону одного из солдат так, что тот грохнулся на камни. Остальные заткнулись, лишь переглядывались между собой, признавая право вожака принимать последнее решение. Тот подхватил с земли топор, еще раз оглядел своих сородичей, ища на бледных татуированных лицах малейшие признаки недовольства. Его резкий жест не вызывал сомнений, и Шерон отвернулась в тот момент, когда он разбил череп раненому.
Остальные мэлги больше не ждали. Бросились разделывать труп своего товарища, и, слыша треск раздираемых сухожилий и суставов, указывающая содрогнулась от омерзения.
Сойка посмотрела на нее с насмешкой, но не сказала ни слова.
Когда до скрывавшихся долетел аромат жареного мяса, желудок указывающей предательски заурчал, и она выругалась, впервые на памяти Пружины. Лавиани понимающе усмехнулась:
— Я тоже не прочь напроситься к ним на завтрак и слопать что-нибудь горячего, девочка.
Шерон удостоила ее мрачного взгляда. Но Лавиани это не заботило. Сейчас ее интересовали лишь мэлги.
— Лагерь у них временный, — наконец сказала она. — Но пока они не собираются уходить. Мы можем просидеть здесь день, а можем и неделю. И рано или поздно они все равно обнаружат нас. Чем дольше тянем, тем больше рискуем.
— Твои предложения?
— У меня есть идея, — вызвался Тэо, думавший об этом все утро. — Нужно, чтобы они хотя бы на несколько минут ушли из лагеря. Тогда можно будет добраться до моста.
— Да ты гений, мальчик! — язвительно произнесла Лавиани. — И как мы такое провернем? Ты выйдешь и сделаешь перед этой чудесной публикой колесо, рискнув своей задницей, а мы прокрадемся за их спинами?
Она увидела его взгляд и, не скрывая удивления, произнесла:
— Да ладно?! Ты, верно, шутишь! Это даже не охотники за головами, которым ты, кстати, попался. Это мэлги, и люди живыми им не нужны.
— Мне сегодня не до шуток. Я могу выманить их и отвлечь.
— Слушай, это безрассудно, — поддержала сойку Шерон. — Мы придумаем что-нибудь другое.
— Не придумаем, — возразил Пружина. — А когда они заметят нас, как правильно сказала Лавиани, мы погибнем все трое. Послушай, Шерон, — вскинул он руку, заметив, как указывающая собирается горячо возразить. — Я и так обеими ногами в могиле. Шансы на помощь шаутта ничтожно малы. Я готов рискнуть и дать вам возможность пробраться в Талорис.
— Я не стану этого делать!
— Станешь. Я быстрее вас обеих. — Он не заметил, как сойка иронично приподняла бровь, реагируя на это заявление. — И более ловкий. Лавиани же тебя защитит лучше, чем это бы сделал я. Я с легкостью убегу от них, уведу от моста. А затем вернусь и догоню вас. От моря быстро поднимается туман, это нам на руку.
— Подумай еще раз, мальчик, — вмешалась убийца Ночного Клана. — Я понимаю, что, возможно, безумие пустого уже одолевает тебя, но ты должен понимать: бег наперегонки с мэлгами не выиграть даже тебе. Они выносливее людей и ничуть не глупее. Ты умрешь.
— Я и так умру. — Он улыбался. — Боли по утрам порой такие, что еще немного, и я превращусь в хнычущего ребенка. Или действительно стану пустым, и тебе придется меня остановить. А я бы не хотел этого. Да. Конечно. Риск есть. Ты права. Но я уверен в себе. Это куда менее опасно, чем пляски на канате. Доверься мне, пожалуйста. Я никогда не занимаюсь авантюрами.
Лавиани испытующе посмотрела на него:
— Вижу, ты вбил это себе в башку. Теперь не выветрится. Их шестнадцать, они легко могут взять тебя в клещи. И у мэлгов есть копья.
— Зато нет луков.
— Зато могут быть пращи. Один маленький камушек в твой висок, и череп треснет ничуть не хуже, чем от удара топора.
— Постойте! — прервала их Шерон. — Вы что, всерьез рассматриваете эту возможность?!
— Девочка, как ты думаешь, какой у нас выбор? Отправить тебя вместо циркача? Ты нужна шаутту. Без тебя не будет сделки. Пойти мне? Вариант. Но если на вас кто-то нападет, не уверена, что Тэо сможет выстоять даже против одного опытного воина. А их тут десяток. Так что да. Я рассматриваю его предложение очень серьезно. И для себя уже все решила. А ты?

Глава шестнадцатая
ОБЛИКИ ТЬМЫ

Мэлги чудовищны в своей извращенной сути. Они огромные, точно быки, с рогами и покрытой броней кожей. Из их пасти летит огонь, и твари без труда проглатывают лошадь. На Рубеже они то и дело нападают на людей, пожирая целые деревни. Один путешественник рассказывал мне, что встречал мэлга и был тот величиной с гору. Полагаю, он перепутал выродка той стороны с племенем великанов. Ибо рост последних таков, что они без труда достают лапами облака, а их хвосты могут сбить с неба луну.
Бестиарий, составленный почтенным
мастером Олевом. Отшельником,
ни разу не покидавшим свой дом и пишущим книги,
основанные на рассказах путешественников

Тэо не чувствовал ни страха, ни волнения, когда, обойдя площадку по кругу, вышел из своего укрытия. Бросил взгляд на каменную гряду, где сейчас прятались Шерон и Лавиани, и ощутил себя точно так же, как во время любого своего выступления, когда оказывался под взглядами зрителей, — чуть азарта и много спокойствия.
Он не волновался. Не переживал. И не думал о том, что будет дальше. Сейчас все это было совершенно не важно. Он довольно долго наблюдал за мэлгами, отмечал про себя, как они двигаются и насколько могут быть сильны, — и был готов к своему «выступлению».
Кинжал оттягивал пояс. Шерон, несмотря на возражения Пружины, отдала ему свое оружие.
Тэо направился к лагерю и, видя, что его не замечают, замахал рукой и крикнул:
— Эй!
Сперва к нему повернулась одна голова, затем две, следом остальные… Черные глаза без зрачков уставились на акробата. Он читал на грубых лицах недоверие, если даже не потрясение.
— Я тут заплутал, не подскажете, где ближайшая таверна? — Тэо сомневался, что его вообще поняли, но продолжал приветливо улыбаться.
Один из мэлгов пружинисто встал на ноги, склонив голову набок, изучая невесть как появившегося у лагеря человека. Остальные, помешкав, тоже начали подниматься, и удивление быстро покидало их бледные, уродливые лица. Самый здоровый произнес несколько фраз и поманил Тэо, приглашая сесть к костру, но тот остался на месте, видя, как людоеды берутся за оружие, как внимательно следят за каждым движением, точно охотники, опасающиеся спугнуть оленя.
Он сделал шаг назад, стоило лишь первому мэлгу двинуться к нему, оставляя между собой и противниками дистанцию почти в тридцать ярдов. И в тот момент, когда один из них собрался метнуть копье, бросился бежать, петляя и слыша за спиной резкие, отрывистые команды.

Шерон сама не заметила, как прокусила нижнюю губу, наблюдая за безумием, которое устроил Тэо. Поняла, что сделала, лишь почувствовав сладковатый вкус крови во рту, и тут же забыла об этом.
Если раньше мэлги казались ей похожими на людей, то теперь, когда они увидели человека, в них появились звериные черты. Как у волков, собиравшихся задрать беззащитную овцу.
Девушка посмотрела на свою спутницу, которая, как и она, прижалась к камням. Хищное скуластое лицо сойки было точно у мертвой, жили лишь холодные глаза, не упускавшие ничего из творящегося на лагерной площадке. Лавиани легко предугадала происходящее — мэлги пытались взять Пружину в кольцо, медленно обходя по флангам.
Ей оставалось лишь скрипеть зубами, надеясь, что акробат понимает — его хотят прижать к обрыву, за которым лишь бездна и море, и останется небольшой выбор: или прыгнуть в губительные волны, или же закончить свою жизнь в качестве ужина. Но канатоходец не дал плану тварей осуществиться. Всего лишь полушагами, мягко отступая, сохранял дистанцию и не позволял загнать себя в ловушку.
— Умница, — прошептала сойка и, поймав взгляд Шерон, пояснила: — У него крепкие нервы.
— Я боюсь вместо него. — Сейчас указывающая жалела, что мэлги не заблудившиеся. Иначе она бы справилась с ними.
Со всеми.
Напряжение возрастало, словно натягивалась струна, и наконец наступил момент, когда мэлги в едином порыве кинулись на человека. Тэо, развернувшись, задал стрекача, легко перепрыгнув оказавшиеся на его пути высокие кусты. Копье, мелькнув, воткнулось в землю, не успев за циркачом. Преследователи устремились в погоню, и лишь двое остались охранять лагерь.
— Как я и думала, — произнесла Лавиани. — Всех выманить не удалось.
— И что теперь?
— Убьем их. Впрочем, нет. Ты останешься здесь. Я пока не уверена, что от тебя будет толк в прямой схватке. Это не твари с той стороны, так что свои таланты покажешь как-нибудь в другой раз.
— Их двое.
— Их         всего двое, девочка. С двумя мэлгами справится даже такая старая рыбина, как я. — Она сняла с себя плащ, взяла нож в правую руку, закрыла глаза, досчитала до десяти и, радуясь, что девчонка не возражает ей, устремилась к лагерю, низко пригибаясь к земле и прячась за любым подвернувшимся по пути камнем. Женщина отлично успела изучить местность и знала каждое укрытие в округе.
Мэлги пытались сквозь грохот прибоя расслышать, как продвигается погоня. Оба были крепкими, на голову выше Лавиани, плечистыми, с широкими загривками и узловатыми руками. Ветер дул от них, и ее ноздрей коснулся запах чужих тел — мускус, мокрая шерсть и кровь.
Последние сорок шагов она пробежала стремительно, на ходу выбирая дорогу, отмечая разбросанные по лагерю вещи. Не замедлившись ни на миг, подхватила левой рукой лежавший на земле маленький кулачный щит.
Напасть внезапно не получилось. Ближайший воин заметил ее и не колебался — резким движением швырнул копье. Она видела, как то, вращаясь вокруг своей оси, летит прямо в нее, и, не снижая скорости, чуть пригнулась, пропуская смерть над правым плечом.
Оба людоеда отступили в стороны, обнажая мечи. Сойка поймала на щит первый удар, и тот оказался такой силы, что ее развернуло под клинок второго.
Лавиани не хотела использовать татуировки, здраво полагая, что в Талорисе они, возможно, пригодятся ей больше. Так что пришлось вертеться.
Больше она не допускала ошибок и не останавливала прямые удары меча щитом, лишь сбивала их, отводя от себя. Мэлги взяли ее в оборот, колошматя клинками, точно цепами, работая споро, как водяные мельницы, при этом не издавая ни звука.
Она не ожидала столкнуться с таким напором, а они, как видно, с таким проворством, и после минутной схватки противники, тяжело дыша и глядя друг на друга с ненавистью, остановились.
— Неплохо для уродов, — сплюнула Лавиани.
— Неплохо для бабы, — коряво произнес один из них на всеобщем языке, прыгнув вперед и занося меч над головой.
Он обманул ее, перехватив рукоять, и ударил наискось, а не вертикально вниз. Сойка осталась на месте, лишь подлетела в воздух — и ткнула своим длинным рыбацким ножом в открывшуюся шею противника. Выругалась, когда мэлг закрылся от смертельного укола предплечьем левой руки. Ее нож распорол его почти до кости, но Лавиани пришлось отшатнуться в сторону, избегая вновь взлетевшего меча.
Все трое слишком поздно увидели Шерон. Указывающая не стала ждать, подняла с земли брошенное копье и что есть сил, двумя руками, всадила в бедро не ожидавшему нападения мэлгу.
Девушка тут же отшатнулась назад, когда тот попытался разрубить ее клинком на развороте. Второй, с располосованным сойкой предплечьем, выдернул копье из товарища, так что тот взвыл, и бросил в самого опасного из двух противников — Лавиани. Расстояние было небольшим, и той не оставалось ничего иного, как перестать экономить свою силу. Как и прежде, ее тело стало прозрачным, и пролетевшая сквозь него смерть не причинила ей вреда.
— Прочь, девочка!
Но Шерон бросилась на раненого со стальным стилосом, метнула в лицо, метя в глаз, тут же снова отпрыгнула, наконец-то побежав прочь, но не в укрытие, как думала Лавиани, а за лежавшим у огня топором.
— Скованный тебя забери! — Лавиани обогнула своего основного противника и двумя рассекающими ударами добила мэлга с пробитым бедром и окровавленным лицом.
Тот, даже умирая, пытался схватить ее, ударить головой, на которой лежавшие ранее иглы-волосы встали дыбом.
Второй противник, оставшийся в одиночестве, перешел в отчаянное наступление, вновь безостановочно рубя, но рассекая лишь воздух. Сойка, точно дискобол, швырнула ему в лицо щит, и тот, кроша зубы и кости, опрокинул людоеда.
Лавиани протянула руку, и Шерон, угадывая ее желание, бросила обоюдоострый топор на коротком древке. Сойка поймала его и с нескрываемым удовольствием опустила на мэлга, разбивая череп.
— Проклятые сукины дети. Слишком долго я с ними возилась. Ты в порядке, девочка?
Указывающая была бледной:
— Куда лучше, чем они.
Сойка понимающе усмехнулась и посмотрела на лужу крови, растекающуюся под ногами.

Боль отсутствовала, и Тэо благодарил судьбу за это. Он мог сосредоточиться на другом — беречь дыхание, примечать неровности земли, заставлять мышцы выполнять любые команды и не забывать о равновесии и балансе.
Пружина бежал через угрюмую пустошь по земле, сочащейся туманом, петляя в каменистом лабиринте и уводя погоню прочь от моста. Акробат метался как заяц, и белая дымка сейчас играла ему на руку, запутывая отставших мэлгов, то и дело терявших его из виду. Циркач нырял в проемы, которые когда-то были окнами и дверьми, перепрыгивал через камни обрушившихся стен, стараясь заманить преследователей как можно дальше.
Сначала он не спешил, маяча у врагов перед глазами, затем поддал, отрываясь. За ним увязались лишь несколько самых упорных, остальные, разбившись на тройки, пытались охватить как можно большую территорию, не дать ему затеряться в глубине острова.
В какой-то момент он остался один. Во всяком случае, так ему показалось, и Тэо остановился, прислушиваясь.
Копье вылетело из тумана, точно акула из глубины, но бросивший его поторопился, промазав шага на четыре. Оно глубоко вошло в землю, задрожало, и Тэо, выдернув его, побежал прочь, свернул налево, затем направо, видя с двух сторон от себя каменные, влажные стены лабиринта.
Отметил краем глаза движение слева, нырнул в правый проход, зная, что теперь у него за спиной по крайней мере четверо. Мэлги больше не скрывались, гудели в ловчие рожки, издававшие высокие, пронзительные звуки, извещавшие остальных о его местоположении.
Серая отвесная преграда выплыла из тумана как приговор. Тупик, оказавшийся на пути, остановил бы любого. Но не его. Он оттолкнулся копьем от земли, точно шестом, быстро работая ногами в буквальном смысле взлетел по отвесной стене и, когда почувствовал, что притяжение тянет тело вниз, резким рывком переднего сальто преодолел последние полтора ярда, оказавшись на вершине.
Используя копье вместо балансира, он побежал поверху, оставив мэлгов в дураках. Но и они не растерялись. Первый бросился к стене, подставляя плечи и спину для второго, а тот для третьего. Пружина не стал ждать, когда они заберутся следом, спрыгнул вниз, перекатом гася скорость и избегая переломов, отмечая про себя, откуда раздается звук рожков.
Время сжалось, ему казалось, что прошла минута, хотя по ощущениям, по тому, как выступил пот и отзываются мышцы, акробат понимал, что бежит уже больше получаса. Усталости пока не было, дыхание оставалось глубоким и ровным. Он мог продолжать играть в догонялки в том же темпе еще час и собирался дать Шерон и Лавиани столько времени, сколько потребуется.

Дорогу вниз — влажную скалистую тропку, спускающуюся каскадом, словно большие ступени, — они нашли не сразу. Лишь благодаря тому, что Шерон частенько подходила к самому краю и заглядывала вниз, им повезло.
Указывающая поранила пальцы, хватаясь за мокрые острые камни и колючие ветки кустарников.
Когда они с Лавиани спустились на половину глубины пропасти и бурлящее море приблизилось, грозно дыша в лицо, впереди появилась каменистая площадка. До упавшей башни оставалось несколько десятков шагов.
Сойка, рискуя на ненадежных камнях, изучала противоположную сторону.
— Странное место, девочка. Словно земля раскололась пополам, и брешь заполнило море!
— Возможно, так и было. Здесь бушевала магия.
— Смотри! Целый город сполз вниз!
За «мостом» узкая пропасть расширялась, превращаясь в огромную котловину, затопленную беснующимся морем, едва способным пробиться сквозь груду камней, построек, дворцов, крепостных стен, домов, храмов, колонн. Лавиани завороженно смотрела на древнюю часть Талориса и поэтому не сразу увидела то, что находилось совсем рядом.
Он сидел рядом с вершиной башни-моста, упавшей и расколовшейся. Исполинский, в пять человеческих ростов скелет. Шерон застыла, пораженно расширив глаза, глядя на вытянутый, но так похожий на человеческий череп, на клиновидную грудную клетку с мощными широкими ребрами, на огромные руки. Он был угольно-черный — настолько, что поглощал свет, наводняя осколки этого мрачного места бесконечным ужасом. Лавиани наконец-то тоже заметила его и тихо выругалась.
— Что это такое… было? — Гигантский скелет поразил даже ее.
Шерон, чувствуя, что во рту пересохло, с трудом ответила:
— Голиб Предавший Род.
Сойка двумя пальцами сжала себе переносицу, стараясь подавить раздражение:
— Девочка. Я, конечно, помню, что ты называла это дурацкое имя, когда мы сюда приплыли, но я не акробат и не могу знать всех, кто жил в нашем мире на протяжении тысяч лет.
— Он из рода великанов. Тех, кто сражались с эйвами много веков, а затем стали служить Темному Наезднику и тем асторэ, что поддерживали его. Великаны были главным молотом в сражениях с таувинами. Только они могли дать им отпор. Голиб был одним из последних гигантов нашего мира. Он боготворил Нейси и встал на сторону Тиона, чтобы спасти ее. Единственный из своего племени, за что и получил такое прозвище.
— Но сестру Арилы он выручить не смог.
— Нейси держали в Лунном бастионе. И когда Тион добрался до Талориса, Голиб возглавил атаку. Он сам так хотел, еще даже не зная, что Скованный уже убил девушку.
— Экая печаль.
— Великаны всегда считались свирепыми и могучими воинами.
— При таком росте и силе? Не сомневаюсь, — согласилась сойка и сделала несколько шагов вперед. — Но скелет не настоящий. Это не кости, а какой-то металл.
— Серебро, — тихо сказала Шерон. — Когда начался штурм крепости, Лавьенда уничтожила корабль великана, и тот добирался до берега вплавь. Любовница Скованного превратила кости Голиба в серебро, и он утонул.
Лавиани рассмеялась и, поймав недоуменный взгляд указывающей, пояснила:
— Эти великие волшебники были теми еще затейниками. Серебро! Он уцелел только потому, что здесь нет людей. В Соланке его уже давно бы растащили на части и переплавили в монеты.
— Его вообще не должно тут быть. Лунный бастион в двух днях пути отсюда.
— Ну, может, ему тут нравится, вот он и пришел.
— Не шути так! — резко ответила девушка и добавила тише: — Здесь так не шутят.
Лавиани хотела отмахнуться, сказать, что это глупость, но еще раз посмотрела на останки мертвого героя, на тьму глазниц и промолчала.

Его взяли в клещи.
Тэо пришлось проскочить под одним мечом, затем над другим, запрыгнуть на плечи не ожидавшего этого мэлга, с них сделать сальто в пол-оборота, а после поехать по склону пригорка вниз, обгоняя сыплющиеся камни и обдирая ладони. Ему вдогонку кинули сеть, но промахнулись. Акробат скрылся в тумане и оторвался от погони. Его больше не преследовали, а ловчие рожки тоскливыми косатками запели где-то далеко-далеко, и их звук искажался и менялся, становясь таким же призрачным, как и все, что его окружало.
Пружина был рад передышке, хотя не сомневался, что она временная. Мэлги не из тех, кто оставляет добычу. Такие не отстанут, особенно если голодны и не ели человечины Шестеро знают сколько времени.
Он плутал в тумане, несколько раз прижимался к земле, слыша легкие шаги ловчих групп, прочесывающих местность. Однажды мэлг прошел так близко, что, будь у Тэо такое желание, он бы с легкостью дотронулся до него.
Ему пришлось сделать крюк, затеряться в развалинах, и выбрался из лабиринта он лишь благодаря шуму моря.
Стена тумана останавливалась на границе пропасти, словно боясь перешагнуть ее. Отсюда была видна башня-мост.
Лагерь встретил его догорающим костром и двумя мертвыми мэлгами. От них несло смрадом, и он с неприятным удивлением увидел, как быстро разлагаются тела тех, кто много поколений назад был людьми.
Он не сомневался, что покойники — работа Лавиани. Значит, его спутницам удалось миновать опасный участок, и Тэо был рад, что сумел им помочь. Он стал спускаться по тропе вниз, но услышал шорох и обернулся. Один из мэлгов наблюдал за ним исподлобья, и взгляд его был далек от дружелюбного. В следующую секунду порождение магии той стороны поднесло к губам рожок, и от этого звука у канатоходца зазвенело в ушах.

Поверхность упавшей башни оказалась щербатой и неровной. Лавиани залезла на этот мост первой, но Шерон не последовала за ней.
— Ты что? Боишься высоты?
— Не в этом дело.
— Да я уж вижу, что покойник тебя просто заворожил.
— С ним что-то не так.
— Угу, девочка. Он мертв. И превратился в серебро.
Указывающая лишь дернула плечом, сделав шаг к останкам.
— Постой! Ты куда? Нам надо идти! — крикнула ей Лавиани, но та, не слушая, решительно направилась к скелету, остановившись от него в шаге и разглядывая пристально, точно стараясь заглянуть за только ей видимую грань.
Отдаленный гул рожка прилетел из сгущавшегося влажного тумана, и сойка, помянув Скованного, вновь спрыгнула на площадку, намереваясь, если надо, тащить спутницу силой.
— Не превращай все, что сделал Тэо, в прах. Нам нельзя останавливаться! Мэлги близко!
Но та неожиданно подняла руку и сказала резко:
— Стой где стоишь!
Лавиани словно в стену врезалась, с удивлением глядя на девчонку, голос которой сейчас был острее лезвия. Впрочем, не слова заставили ее остановиться, а белый огонь, разгорающийся вокруг левой руки Шерон.
Девушка всем телом подалась вперед, запрокинув голову, изучая возвышающийся над ней череп, пытаясь увидеть в глазницах то, что на мгновение промелькнуло перед ней. Она чувствовала, как подрагивают пальцы от нервного напряжения, что ее охватило.
Где-то в глубине души шевельнулся страх. Потому что она стояла перед легендой из прошлого, которую, как и многих других мертвых на Летосе, захватило дыхание той стороны.
Голиб был заблудившимся. Странным, необычным и впавшим в глубокую спячку, но способным пробудиться в любое мгновение. И тогда против них окажется даже не дробитель костей, а нечто столь непознаваемое и могучее, что справиться с ним будет почти невозможно.
В руке у Шерон появился стилос, она, все еще не отводя глаз от останков великана, стала отступать. Лавиани в точности скопировала это движение. Тревога указывающей передалась сойке, и та даже не удивилась, когда серебряная челюсть начала опускаться.
Выругавшись, женщина одним прыжком оказалась рядом с девушкой, без всяких церемоний схватила ее поперек талии одной рукой, рванула на себя и в два движения забросила на мост.
— Уходим! — рявкнула ей в лицо. — Уходим, Скованный тебя задери!
Череп со скрипом повернулся на шейных позвонках, и Лавиани взвыла, так как у нее возникло ощущение, что невидимые руки, похожие на когтистые лапы хищной птицы, вытягивают из ее живота потроха.
Шерон, прикусив губу, что есть сил ударила спутницу ладонью по щеке. Оплеуха была звонкой, отрезвляющей, болезненной.
И эффективной.
Цель оказалась достигнута — зрительный контакт добычи и жертвы разорван.
— Не смотри ему в глаза!
Лавиани, чувствуя, что ее правая щека горит, потрясенно кивнула, но тут же собралась, глядя на поднимающегося чудовищного противника, который, судя по его медленным, неловким движениям, все еще приходил в себя после спячки.
Шерон швырнула сгусток белого огня прямо в центр грудины, но единственное, чего она добилась, — уничтожение темного налета, под которым теперь засветилось чистое серебро.
Голиб сделал первый шаг в их сторону, разом преодолев половину расстояния до моста. Вокруг руки указывающей появился вихрь из белых искр, она собирала силу для второго удара, сама не веря, что это принесет хоть какую-то пользу, но и не собираясь сдаваться.
Поднявшись в полный рост, скелет стал еще более огромным и устрашающим. Сойка чувствовала себя совершенно бесполезной в схватке с подобным существом:
— Надо перебежать на ту сторону, девочка! На мосту мы даже не сможем от него уклониться!
Шерон увидела, как из тумана появился Тэо. Он несся по скользкой, нависающей над пропастью тропинкой легко и пружинисто.
— Осторожно! — крикнула она ему, но циркач не услышал ее из-за грохота волн, не снизил скорости, лишь поднажал еще сильнее, сокращая расстояние между собой и ожившими останками героя прошлого.
Лишь через секунду она осознала, что канатоходец не видит опасности из-за скалистого гребня, скрывающего площадку со стороны тропы. В отчаянии замахала руками, надеясь привлечь его внимание, и едва не упала, когда Лавиани снова рванула ее на себя, потянула по наклонной к башне, подальше от Голиба, уже нависшего над мостом.
— Шаутт станцуй на моих костях, девочка! Тебе жить надоело?! А, тьма!
Последнее ругательство относилось к мэлгам. Шестерка вооруженных каннибалов бежала следом за Тэо, прыгая по ненадежным камням с неожиданной ловкостью.
— Поднажми, парень!
Акробат вылетел на открытую площадку, увидел чудовище. Он даже не успел испугаться. Понял, что оказался между молотом и наковальней, но сейчас было не лучшее время для паники, поэтому он бросился вперед, прямо под ноги скелета, почувствовавшего нового человека.
Шерон резко дернула плечом, срывая цепкий хват Лавиани:
— Не мешай, Шестеро тебя забери!
Она вполне могла позаботиться о себе самостоятельно в вопросах, касающихся существ, порожденных той стороной. Ей нужна была максимальная свобода. Девушка швырнула в противника новую порцию белого пламени, попала в лопатку, и скелет пошатнулся, удар его руки угодил совсем не туда, куда он рассчитывал. Металлический чудовищный кулак с грохотом врезался в камень, разминувшись с акробатом, который в последний момент сделал колесо без рук, резко взмахнув ногами в воздухе. Пружина крутанулся в горизонтальной плоскости, избегая пинка серебряной голени, который, без всяких сомнений, превратил бы его кости в порошок.
В следующие несколько секунд он, дыша ровно и легко, словно и не было этого бесконечного бега от людоедов, спросил у Лавиани:
— Где вы нашли эту образину?
— Давай истории потом, а?! Перебирай копытами, мальчик!
— Я тоже рад видеть тебя живой. Просто не скрываю этого, — улыбнулся он ей, и они побежали прочь, предоставив великану разбираться с высыпавшими с тропы преследователями Тэо.
Сойка, находясь уже на середине моста, несколько раз обернулась, видя, как безумствует скелет, убивая отчаянно бьющихся, не желающих отступать мэлгов.
Указывающая пошатнулась, когда нога заскользила по влажной кладке древнего строения. Тэо подстраховал ее, взял за руку, переплетая пальцы со своими, и ладонь девушки потерялась в его руке.
— Вниз не смотри. Если закружится голова, скажи.
Она благодарно кивнула, и Лавиани в раздражении закатила глаза:
— Не хочу никого подгонять, но ваш Голиб довольно быстро перебьет их и отправится за нами. Не лучше ли не останавливаться из-за пустяков, Скованный вас прокляни?!
Шерон свободной рукой убрала намокший локон, прилипший к щеке. Она старалась не отставать от акробата, который осторожно обогнул зияющее тьмой пространство — окно, уводящее в недра башни. Лавиани ушла далеко вперед, раздражаясь тем, что ее спутники мешкают и копаются.
— Рыба полосатая, ты за них не в ответе. Хватит проявлять заботу, — зло шептала она себе под нос, глядя на скалистый берег и белокаменные колонны древних построек над обрывом.
Опора под ногами мягко вздрогнула, словно нечто большое и невероятно тяжелое забралось на нее.
— Никак ты не успокоишься, древняя гадина! — свирепо процедила она, решительно возвращаясь назад. — В пламя легенды, мифы и сказки! Чтобы они всегда оставались в прошлом и не беспокоили меня!
Голиб, разделавшись с мэлгами, неуклюже встал на мост.
— Указывающая, на тебя можно рассчитывать?
Шерон, на лбу которой появилась глубокая складка, покачала головой:
— Не уверена. Ты же видела, что получается.
— Надо избавиться от этой ходячей драгоценности. Он не оставит нас в покое.
— Как? Я не могу его убить.
— Не надо убивать, девочка. Мы просто сбросим его вниз. В море. — Сойка ткнула пальцем в бездну, беснующуюся под ними.
— Это не муравей, чтобы отправить его в полет щелчком пальцев, — возразил Тэо, но Лавиани отмахнулась.
— Ты пока помолчи. Твои способности пригодятся, девочка. Просто теперь швыряй свой огонь не в грудину, а ему в колено. А я сделаю все остальное.
Скелет уже находился на половине пути к ним, и башня теперь дрожала каждый раз, когда серебряные стопы опускались на нее.
— Левое колено. По моей команде. Поняла?
Шерон решительно кивнула, пробуждая дар.
— Вы что, серьезно?! Решили противостоять тому, кого опасался сам Скованный? Ближайшему сподвижнику Тиона?
— Просто не лезь, циркач. — Лавиани поплевала на ладони, покрепче стиснула рукоятку трофейного баклера. — Еще я от покойников не бегала.
Голиб приближался широкими, тяжелыми шагами, и у нее возникло впечатление, словно некто невидимый управляет гигантом, дергая его за ниточки. Когда тот оказался на середине моста, сойка спросила:
— Готова?
— Да! — отозвалась Шерон.
— Давай!
Лавиани ощутила, как холодом остывает ее кожа под исчезнувшей татуировкой, как нечто больно тянет волосы назад, как множество мягких иголочек впивается в подушечки пальцев и весь мир тускнеет, заполняясь розовым светом, а окружающее ее замедляется во много раз.
Голиб точно продирался сквозь густую патоку, двигаясь со скоростью умирающей улитки. Женщина посмотрела на каменное лицо Тэо. Суровое, со сжатыми губами и решительно выдвинутым вперед подбородком. На Шерон с прищуренными серыми глазами, похожую на собирающуюся перед прыжком маленькую уличную кошку, не готовую отступать даже перед страшным охотничьим псом. На ее левую руку, с которой сорвалось бледно-белое сияние, устремившееся к цели.
Лавиани напрягла ноги, бросаясь вперед, ничуть не уступая скорости магии, летящей у нее над головой.
Сквозь расплывчатый розовый мир, наполненный болью игл, жалящих ее кожу, точно осиные атаки. Не обращая внимания на когтистые пальцы, терзающие волосы, которые, казалось, еще чуть-чуть, и оторвут ей скальп.
Сойка рассчитала все идеально.
Чудовищный скелет завершил шаг, начал медленно поднимать правую ногу, опираясь на левую. Лавиани, за секунду до этого взвившись в воздух и размахнувшись металлическим щитом, ударила им одновременно с пламенем указывающей, вложив в это силу еще одной бабочки.
Ребром баклера она ткнула под углом в малую берцовую кость в тот миг, когда в его колено врезалась мощь магии Шерон. Скелет пошатнулся, и его стопа поехала по наклонной поверхности опрокинутой башни.
Пользуясь моментом, сойка еще дважды нанесла удары. Она не надеялась перебить серебряный прут толщиной в три ее руки, но не давала противнику восстановить равновесие.
Внезапно, как это всегда и бывало, пальцы на ее волосах разжались, иглы исчезли, а мир вновь окрасился серыми, блеклыми красками реальности. Появились звуки и ветер, и она, все еще сжимая изрядно помятый кулачный щит в руке, отскочила назад. Голиб мгновение балансировал на краю пропасти, а затем беззвучно рухнул вниз.
В прожорливое бурное море.

Глава семнадцатая
ТАЛОРИС

Мои глаза наполнились слезами, потому что я увидел его — Талорис. Легендарный белый город, принадлежавший моему деду. Он рассказывал мне об этих утесах, дворцах и альбатросах. Когда-то моя семья владела этим овеянным легендами местом. Как жаль, что теперь мы его потеряли. Как жаль, что я не могу остаться здесь навсегда.
Альвио ин Тарре, шестой герцог Ириасты.
270 год до начала Катаклизма

Голоса он слышал сквозь вязкий гул. Те искажались, двоились, троились, изменялись до неузнаваемости, и слова теряли смысл. Смущали его своей странностью, как смущает эхо напуганного путника, застигнутого врасплох ночью на забытой всеми дороге.
Тэо с трудом поднял тяжелые веки и увидел нависающего над ним гиганта с топором. Все его мраморное тело было серым, растрескавшимся, и статуя, под которой лежал акробат, грозила рухнуть в любой момент.
— Добро пожаловать в мир живых, циркач, — совершенно неприветливо прозвучал голос Лавиани. В ее холодных глазах затаилась настороженность и опаска.
— Что случилось? — Он аккуратно попытался принять сидячее положение, и ей пришлось отступить на шаг. — И что у тебя с лицом?
— О?! Ты заметил?! Как здорово! — Сойка была полна ядовитой иронии.
— Прекрати, он не умышленно, — устало попросила Шерон откуда-то сбоку.
— Конечно же не умышленно. Если бы он такое специально сделал, я бы уже свернула ему шею. Это, мальчик, твоя работа. — Лавиани ткнула на опухшую скулу, где в скором времени должен был появиться синяк взамен почти исчезнувшего, доставшегося ей от шаутта. — Как только ты очутился в городе, то взбесился. Наверное, не терпится стать пустым. Пришлось тебя успокоить, чтобы ты не натворил глупостей.
— Эй. Прости. Я не хотел. Сейчас со мной все нормально, и я не собираюсь…
— Уверена, тогда ты тоже не собирался. Просто что-то нашло, и вот ты уже не тот, кого мы знаем. Наверное, все же правильно, что ты не носишь при себе острых вещей. Пока тебя догонишь и усмиришь, сто потов сойдет.
— Я убегал?
— Если так можно назвать твои обезьяньи кувырки.
Тэо видел, как она зла, и нащупал под волосами, у затылка, шишку.
— Камнем в меня кинула?
— Ну, раз ты соображаешь, значит, с головой все в порядке. А то наша указывающая мне едва печень не съела, опасаясь за твое здоровье. Сиди! Дай посмотрю.
Она приложила ладонь к его виску, на несколько мгновений прикрыв глаза.
— Все нормально. Череп цел, никаких внутренних кровотечений. Кружится?
— Нет.
— Нет? А должна бы. Ну, значит, все хорошо. Вот видишь, девочка. А ты нервничала.
Шерон посмотрела на Лавиани с осуждением:
— А если бы ты убила его?
— А если бы он убил нас? — резонно возразила та. — Слушайте. Я понимаю, что вы еще дети и наивности в вас по самые уши. Но все довольно серьезно. У тебя метка, мальчик. Метка той стороны. И ты, скорее всего, не избежишь участи стать пустым. А что натворишь после этого — я и думать не хочу. Пока мы вместе в одной упряжке и мне некуда от вас деться, приходится терпеть это. Но не собираюсь забывать, что в любой момент ты можешь сойти с ума. Стать чудовищем, которое, возможно, обладает магией той стороны. Понимаю, как жестоко это звучит. Но мне плевать. Это правда жизни, Тэо. И с учетом того, что ты человек не злой, то должен нам помочь уберечь всех от себя самого. Поэтому если ты почувствуешь хоть какие-то странности, перепады настроения или желание впиться мне в глотку без веской причины… Не будь рыбой полосатой. Скажи нам об этом заранее. Я, скорее всего, в любом случае выживу, но девчонка может и не пережить встречи с пустым, если ты вдруг бросишься на нее.
Шерон вежливо подняла брови, но Лавиани не смутилась:
— Да. Да. Я в курсе, что ты смелая и, когда припирает, не поджимаешь хвост. Но он не заблудившийся. И физически сильнее тебя. К тому же почти в два раза тяжелее и крупнее. Как ты будешь с ним бороться, если он схватит или ударит тебя?
— Эй! Я не собираюсь делать ничего такого! — возмутился Тэо, вставая на ноги.
— Конечно не собираешься. Но вряд ли ты сможешь поручиться за пустого, который прячется в тебе.
Акробат вздохнул:
— Считаешь, что такое повторится?
Лавиани не намерена была юлить и врать во благо не пойми чего.
— Мальчик, давай на минутку забудем о магии, той стороне, асторэ и прочем мусоре. Ты болен. А болезнь, если ее не лечить, никуда не исчезает. Она только усиливается, пожирает тело, уничтожает мозг и в итоге убивает человека. Приступы будут повторяться, и чем дальше, тем чаще. Если только…
— Если только что?
— Если только мы не найдем лекарства, — закончила она, не желая говорить то, что сперва хотела: «Если только шаутт действительно решит тебе помочь».
Шерон все еще смотрела на Тэо с тревогой, и тот поинтересовался:
— Долго я провалялся?
— Полчаса. Может, чуть больше. С тобой точно все в порядке?
Пружина прислушался к себе:
— Чувствую голод. Если это важно. Чешется левое плечо. Болит голова благодаря Лавиани. Во всем остальном я в норме. Думаю, мы можем продолжать путь. Серьезно.
Сойка пожала плечами:
— Тем лучше для всех нас. Часть мэлгов все еще на противоположной стороне моста, но они могут решить поохотиться за нами. Я хотела бы уйти подальше в город, чтобы затеряться, если твари не оставят нас в покое.
Тэо посмотрел на мертвые, пустые белокаменные кварталы, совершенно не помня этого места. Последнее, что сохранила память, как он подходит к началу усыпанной листьями лестницы, ведущей наверх утеса.
— Как вы меня несли?
— С песнями, — довольно невежливо ответила Лавиани, нюхая воздух. Она так и не рассталась с кулачным щитом, хоть и изрядно деформированным по краям, повесив его себе на пояс.
Мостовая города была выложена широкими мраморными плитами, влажно блестящими от дождя. Многие из них давно поглотила трава. Другие оказались расколоты, смещены, и теперь в трещинах журчала вода или собирались целые лужи.
Несмотря на тучи, туман и отсутствие яркого солнечного света, после унылого пейзажа предыдущих дней старый мрамор казался ослепительно-белым, словно свежевыпавший снег. Акробат в тишине смотрел на развалины древнего города без всякой тревоги, с удивлением для самого себя радуясь тому, что они добрались. Что, возможно, жгучая боль в спине наконец-то исчезнет.
— Ты удивил меня, парень. — Сойка повернулась к нему, ожидая, пока Шерон затянет завязки на сумке. — Бегаешь быстрее мэлгов. Этим стоит гордиться. Скольких ты убил?
— Ни одного.
Та покривилась:
— Так я и думала. В отличие от тебя даже наша указывающая успела показать себя.
— Хорошо, что он никого не убил. — Девушка встала рядом с ними, с подозрением глядя на широкую улицу. — Я слышала теорию, что та сторона быстрее захватывает людей, если они убивают других. Это может ускорить его превращение в пустого.
Тэо вспомнил человека, который благодаря ему упал с крыши, и ничего не сказал.
— Поверю на слово. — В тоне Лавиани звучало совершенно обратное — она ни капли не верит в подобные слухи. — Как насчет опасности в Талорисе? Заблудившиеся и прочие милые человеческому сердцу существа? Ощущаешь что-нибудь?
Шерон покачала головой, сказав с сожалением:
— Я потеряла свои способности.
Лавиани уставилась на спутницу, как на врага. В первую секунду ей показалось, что она ослышалась:
— Ты… что?
— Дар молчит. И игральные кости больше меня не слушаются.
— Просто здорово! И когда ты собиралась нам сообщить, девочка? Когда меня начнет жрать заблудившийся? «Прости, Лавиани, но сегодня не мой день»?
Девушка посмотрела на нее с обидой:
— Я сама узнала об этом несколько минут назад. Как только мы здесь оказались, ничего не могу сделать. Талорис лишает меня сил.
— Ага. — Лавиани в раздражении потянула себя за пальцы. — То есть если где-то тут твари той стороны, мы вроде как голые. Ну что же. Кто говорил, что будет легко?
— Это магия прошлого. Я так думаю. Не зря ведь в Талорисе содержали некромантов, прежде чем их казнить.
— Быть может, шаутт потому и назначил тут встречу, — проронил Тэо. — В городе ему не стоит ее бояться.
— Не уверена, что я вообще могу причинить ему какой-то вред, — возразила указывающая.
— А ты пыталась? Когда он пришел к тебе в Нимаде?
Девушка не опустила взгляда, когда отвечала:
— Нет. Он появился неожиданно. Я испугалась. Больше такого не повторится.
— Твоя честность так… умиляет, — усмехнулась сойка. — Мне сразу же полегчало.
— От моей лжи лучше никому не станет, — резонно произнесла Шерон. — Зато я знаю, куда надо идти. Шаутт где-то там. — Она указала на черные шпили, торчащие из-за домов.
Сойка скептически поджала губы:
— С чего ты так решила?
— Я просто чувствую это. Меня влечет туда.
— Чувствуешь? Но дара нет. Как вообще это понимать?
— Не знаю. — Красивые брови указывающей нахмурились. — Но я не вру.
— Понятное дело, не врешь. Просто все это странно. Хотя о чем я? Мы же в проклятом городе. Ладно, других объяснений мы вряд ли дождемся. Давайте поговорим об этой дыре. Развалины довольно большие. Не знаю, сколько дней понадобится, если заглядывать в каждый дом. В итоге разбудим какую-нибудь дрянь, спящую здесь с момента Катаклизма, и наши приключения закончатся так же бесславно, как и у сотен других идиотов. Сделаю вам одолжение, пойду первой.
Улица была широкой, но большей частью засыпана камнями и блоками, оставшимися от рухнувших зданий. У многих из них уцелели только часть стен, колонны и арки.
Спутники продвигались медленно, постоянно оглядываясь, стараясь вовремя заметить возможную опасность.
— Ни души. — Шерон подышала на озябшие руки.
— А ты вообразила, что в Талорисе тебя будут ждать потомки переживших катастрофу? — усмехнулась Лавиани. — После Войны Гнева заброшенные города в глуши — обычное явление. В них живут лишь ветер да прах.
Шагов практически не было слышно, спутники проходили улицу за улицей в вязкой тишине, разглядывая сохранившиеся на стенах барельефы — рыцарей в доспехах, сражавшихся с тонкими темными силуэтами шауттов и гигантами, вооруженными молотами.
Завал, перегородивший улицу, не стал помехой. Тэо легко забрался по кускам мрамора, помог Шерон. Лавиани отказалась от протянутой руки, буркнув:
— Я еще способна справиться с такой преградой. Заметили, что нигде нет костей? А ведь Талорис был довольно крупным городом, и людей в нем жило много.
— Тысяча лет прошло. К тому же его надолго поглотило море. — Шерон кивком поблагодарила акробата за помощь.
Сойка с подозрением покосилась на узкий проем между домами — темный, затянутый туманом. Резко втянула в себя воздух, ощущая среди осенних запахов влаги легкий аромат мускуса.
— Сюда! Живо!
Она возблагодарила судьбу, что оба спутника послушались ее беспрекословно, без всяких сомнений нырнув в развалины ближайшего здания.
— К стене! И ни звука!
Троица мэлгов появилась меньше чем через минуту. Лавиани видела их, стоя в глубокой тени. Они направились вниз по улице. Затем появился еще один. Этот остановился и, как она несколько минут назад, втянул носом воздух, а его уши поднялись, точно у собаки.
Сойка прыгнула прежде, чем тот понял, что почувствовал запах людей. Нож рассек горло, и кровь хлынула тугим фонтаном, ударив в стену.
— Ищут нас? — спросил Тэо, выходя из укрытия и глядя на труп.
— Не похоже. Просто патруль. Кажется, те, которых мы видели утром, из другого клана. — Она ткнула на бледное лицо, указала на татуировку, украшавшую бледное лицо, а затем деловито начала срезать волосы-иглы.
— Что ты делаешь? — удивился Пружина.
— То, что не успела сделать раньше. Это хороший яд. И лекарство тоже можно сварить, если знаешь как.
Она взяла десять штук черных у основания и белых, почти прозрачных, на кончиках. Завернула в плотную кожу, вырезанную из безрукавки мертвеца. А потом, схватив труп за ногу, поволокла в дом.
— Если есть один патруль, то могут быть и другие. Кроме того, рано или поздно мэлги поймут, что их товарищ пропал.
— Верно, мальчик. Но если бы я его не прикончила, он бы уже сейчас переполошил всю округу. Смотрите в оба.
За следующий час блужданий в лабиринте развалин они больше никого не встретили, что устраивало Лавиани целиком и полностью.
— Если они несут дозор, значит, им есть от кого защищать свое логово, — задумчиво произнес Тэо. — И вряд ли подобные существа опасаются людей. Здесь есть кто-то еще.
— Другие кланы мэлгов, — оглянулась Лавиани, проверяя, не идет ли кто за ними.
— Не только, — возразила Шерон. — Есть то, что заставляет огни гореть синим.
— И отчего же оно столь стеснительно? — Лавиани остановилась у крайнего дома, осторожно выглянула, изучила следующую улицу. — Почему до сих пор не напало на нас?
— Очевидно, что нам дают безопасный проход.
— Если это шаутт, то очень мило с его стороны так позаботиться о своих друзьях.
В следующий раз первым опасность заметил Тэо. Он тронул Лавиани за плечо, указав направо.
— Мэлг на крыше.
Тварь, вооруженная луком, ни от кого не прячась, смотрела в противоположную сторону.
Сойка отступила под прикрытие стены:
— По этой улице мы не пройдем. Он нас обязательно заметит. Давайте назад.
Переулками они вышли в другой квартал, обойдя стрелка стороной. В этой части города строения сохранились куда лучше.
Стройные фасады зданий, все еще облицованные прекрасным синим мрамором, великолепные, лишь едва отколотые по краям чаши фонтанов, в которых теперь собиралась дождевая вода.
Шерон поразила воздушная красота этого места. Оно совсем не походило на Нимад или другие города Летоса. Перед ее глазами лежало прошлое. Ее прошлое. Прошлое целого народа. То, что они потеряли благодаря Катаклизму.
Ей стало до боли обидно, что она не застала времена, когда Талорис был домом великих волшебников, прекрасным портом, сияющим в рассветных солнечных лучах. Мирным и спокойным. Таким, каким ему уже никогда не бывать и каким его больше никто не увидит.
Указывающая почувствовала глухую тоску от несправедливости судьбы, которая обрекла ее народ жить на развалинах былого величия.
— Это нечестно и жестоко, — вслух произнесла она.
— Прости? — Тэо отвлекся от изучения бассейна, дно которого было выложено перламутром.
— Жить на осколках, в вечном страхе за себя и за своих родственников, которых мы вынуждены бояться, когда наступает ночь. Жить в мире, где все самое лучшее — в прошлом. Было величайшее королевство и великие люди. А теперь все это потеряно, мы отброшены назад, к истокам. Все лучшее забыто. Вокруг нас лишь смерть, жестокость и тьма.
— Поблагодари за это волшебников, — участливо посоветовала ей Лавиани. — Всех скопом. Начиная с асторэ и Шестерых и заканчивая Скованным и Тионом. Не только твой Летос страдает. Смерчи, которые сдирают плоть с костей на юге и на севере; огненные черви в Ириасте; Пустынь; блуждающие вулканы Соланки, от которых стонет весь остров Дельфин; живой ледник Земляных гор, рождающий мороки, убивающие путников, отважившихся подойти к нему слишком близко; страшные твари, облюбовавшие леса эйвов, в том числе и великий Эвилор — Туманный лес. Да много чего еще. Все это наследие Катаклизма. С ним придется жить и нам, и тем, кто появится после нас.
— Жить или выживать? — горько уточнила Шерон.
— Лично я собираюсь жить. Если, конечно, мы не останемся здесь навсегда, — с уверенностью ответила сойка и указала вперед. — Что за штука?
«Штукой» оказалось золотое надгробие. По нему то и дело пробегали бирюзовые всполохи. Тэо посмотрел на стершиеся буквы постамента:
— Это могила. Чья?
— Здесь одно лишь слово, — сказала указывающая, остановившись рядом. — Лавьенда.
Шерон сняла капюшон с головы, склонила голову набок, не обращая внимания на моросящий дождь, падающий на ее короткие волосы.
— Она поддержала Скованного и была с ним, когда он заключил сделку с шауттами. Золотоволосая погибла за год до Катаклизма. Убита Войсом. Великий волшебник сам ее похоронил.
— Ведьма мертва. Мы живы. Стоит ли задерживаться? — Сойкой, как часто это случалось, руководил трезвый расчет. Она плевать хотела на покойниц, пусть когда-то они даже были равны богам.
Уходя, Тэо несколько раз обернулся. Сегодня перед ним ожила еще одна легенда. Он тут же одернул себя, усмехнулся этому слову — «ожила». Могила великой волшебницы и останки великана. Ни то ни другое нельзя было назвать живым.
Улица привела их к прямой, уходящей вверх лестнице. У ее основания замерли две скульптуры крылатых львов, вставших на дыбы.
Где-то далеко-далеко тоскливо загудел рог. Звук продолжался несколько мгновений, а затем захлебнулся, словно трубящего прервали.
Лавиани сухо бросила:
— Мэлги знают, что мы здесь. Нашли мертвеца.
— У них есть следопыты? — спросил Тэо.
— Уверена в этом. Но им все равно понадобится время.
Путь наверх оказался долгим. На площадке Шерон остановилась перед разломанной на несколько кусков стелой из синего мрамора. Тут же лежал ранее венчавший ее исполинский альбатрос. У символа Летоса были разбиты крылья и отколота голова. Девушка с жалостью заглянула в глаза великой птицы, которая здесь, на земле, казалась совершенно беспомощной и всеми покинутой.
Стараясь не нарушать тишину этого туманного места, они добрались до неработающего фонтана в виде мраморных дельфинов, на спинах которых сидели обнаженные девушки. От него начиналась едва видимая глазу дорожка, скрывавшаяся за углом великолепного здания, украшенного витыми лестницами и колоннами.
— Пойдем быстрее, — предложил Тэо. — Мэлги…
— Пока еще далеко. Не станем бежать сломя голову. Лучше проявить осторожность, — возразила Лавиани.
На пути у них оказалась крытая колоннада, основательно заросшая ползучими побегами, под которыми скрывались целые секции конструкции. Они вошли в полумрак, Тэо, посмотрев себе под ноги, резко остановился. Шерон последовала его примеру. Лавиани, не замечая этого, оказалась далеко впереди и, лишь поняв, что за ней никто не идет, в раздражении обернулась:
— Эй! Чего вы застряли?!
— Ты должна это увидеть! — поманил ее акробат.
— Шаутт вам в печенку, — пробормотала она. — Рыбы полосатые, опять очередной покойник из прошлого? Ну? Что тут у вас?
— Золото.
Сойка увидела валявшиеся на полу, большей частью покрытые скукожившимися листьями драгоценности. Их было много. Очень много. Настоящее сокровище.
Шерон подняла брошь прекрасной работы, украшенную темно-синими камнями.
— Ее сделали до Катаклизма, — прокомментировал Пружина. — Северная ювелирная школа. А камни южные. Кажется, мы на каком-то ювелирном рынке. И там должны лежать целые горы.
Он ткнул пальцем в темные проемы за колоннадой.
— Так набей карманы, если тебе нужна эта дрянь, и пошли дальше, — предложила сойка.
Канатоходец вспомнил статуэтку Арилы:
— Ну уж нет. Ни песчинки не возьму из проклятого города.
Указывающая отбросила драгоценность, вытерла руку об одежду, словно касалась чего-то отвратительного. А Лавиани одобрительно заметила:
— В тебе проснулся разум. Я рада. Возможно, перед нами просто золото и просто камни. Но стоят ли они риска?
Тэо с сожалением посмотрел на вещи, которые он искал всю свою жизнь. Работа древних мастеров не оставила бы равнодушным ни одного знакомого ему торговца и коллекционера.
Шерон, чувствуя его состояние, коснулась акробата рукой, улыбнулась:
— Это все сейчас не важно.
— Я понимаю. Просто удивляюсь себе. Я прежний с восторгом бы перебирал эти вещи, а теперь мне все равно.

По разбитым дорожкам, мимо высоченных, похожих на пики зданий, по дну пересохших искусственных прудов, продираясь через разросшийся кустарник и сады диких яблонь, они дошли до тупика. Одна из башен обрушилась, и ее фрагменты перекрыли дорогу к строению с темными шпилями.
— Без веревки мы здесь не проберемся, — оценила Шерон. — Придется искать обходной путь.
— Тем лучше. — Лавиани заметила за грудами камней нечто, раньше бывшее воротами. — Не люблю являться через парадный вход.
— Вот еще одна тропа, — сказал Тэо. — Вниз, а затем зайдем с севера. Может, там нам повезет больше?
Пришлось здорово поплутать, чтобы снова оказать в городе — в портовой его части, в отличие от других кварталов сильно разрушенной. У Шерон создалось впечатление, что огромный топор упал здесь множество раз, превратив береговую полосу в рваную рану с останками зданий, большинство из которых сползло вниз и кануло в пучине.
Здесь бесновался сбивающий с ног, острый как нож ветер.
— Это море я узнаю, — с усмешкой произнесла Лавиани, удерживая наброшенный на голову капюшон обеими руками.
— Выглядит жутко. — Тэо не обращал внимания на непогоду, стоял выпрямившись, словно его не трогал обезумевший ветер.
Подобного зрелища он не видел даже в шторм, в тот злополучный день, когда «Водяной клоп» налетел на рифы. Отсюда казалось, что все море состоит из движущихся холмов. Огромные валы летели в сторону города, перекатываясь, показывая то один буро-стальной бок, то другой. Они с рокотом бились о вздрагивающий утес. Большая их часть отступала, но некоторые, самые крупные, стремительным потоком неслись по улицам, пенились, петляли между домами и с шипением утекали обратно в море, водопадами срываясь с края отвесного берега.
— Что ты делаешь? — Лавиани увидела, как Шерон шепчет, не спуская глаз со стихии.
— Считаю волны. Каждая двадцать четвертая захлестывает район. Наша цель — лестница. Видите?
— До нее целый квартал. Даже если не останавливаться, нас сметет бурным потоком, — проронил Тэо. — Единственный шанс — уходить с улиц. Мы сможем добраться до нее в три этапа. Первый — вон тот дом. Второй этаж уцелел. Переждем там. Затем — заберемся на лежащую между двух стен колонну. — Он перевел руку чуть левее, указывая на укрытие. — И потом уже лестница.
— Разумно, — поддержала его Лавиани, оценивая предложенный путь. — Если попадем под волну, хватайтесь за что угодно, иначе утянет в море. Лучше до этого не доводить. Назад уже не выплывем. Командуй, девочка.
Шерон подалась вперед, наблюдая за морем, ловя паузу между ударами стихии, затем крикнула:
— Бежим!
Она бросилась по улице, считая про себя. Вокруг стояли виллы с провалившимися крышами и тьмой за квадратными окнами. Здания закрывали обзор, не видно было ни моря, ни обрыва. Девушка слышала лишь безумный рев чудовищной стихии, но, обладая прекрасным воображением, без труда представляла колоссальный вал, надвигающийся в их сторону.
Приметный дом оказался рядом, Шерон первая заскочила в него, прыгая через две ступеньки. Почти сразу же по мостовой пронесся стремительный поток соленой воды, мощью течения напоминающий горную реку.
Лавиани, оказавшаяся последней, усмехнулась довольно, стоя на ступеньках и глядя, как в шаге от нее бурлит море.
— Первый этап пройден. Отдышитесь.
Шерон кивнула, закрывая глаза, вслушиваясь в мерные удары.
— Когда мы бежали, я увидела, что колонна высоко над дорогой, — наконец сказала она. — Во мне не так много роста. Я не смогу туда залезть.
— Не волнуйся об этом, — ответил Тэо. — Я помогу.
Море уже лизало им пятки, когда они добежали до укрытия. Пружина легко запрыгнул на спасительный «островок», оплел колонну ногами, перегнулся, свесившись, и протянул девушке руки. Он без усилия забросил ее наверх, а затем и Лавиани, которая на этот раз не стала отказываться от поддержки.
— Последний участок. Самый длинный. Подъем сразу за этим поворотом. Бежать придется чуть раньше, прежде чем уйдет волна. Иначе она нас догонит. — Указывающая с тревогой смотрела вниз.
Они так и поступили. Однако Шерон все равно не успела. Оставалось несколько шагов до лестницы, когда ее догнала волна. Мощное ледяное течение, точно кнут, ударило под лодыжки, сбило с ног, окунуло с головой и, ликуя, потащило за собой, в море. Но указывающая не собиралась сдаваться — несколькими сильными гребками она рванулась к постаменту, оказавшемуся у нее на пути. Вцепилась окоченевшими, побелевшими пальцами в шершавый камень, едва не сломав ногти. Торопящееся назад море попыталось ее оторвать, и у него бы это получилось, если бы не Тэо. Акробат не мешкая прыгнул на помощь, схватил за тонкое запястье, а спустя еще мгновение вода уже ослабела, начала уходить…
— Рыба полосатая! Вы целы?
Шерон кивнула, стуча зубами от холода. Мокрая одежда липла к телу, забирая последнее тепло.
— А если целы, то бегите наверх, и быстро! Вам надо хоть как-то согреться, — предложила сойка.
…Высокая терраса заросла кустами дикой ежевики. Указывающая, все еще чувствуя во рту горечь морской воды, дрожала и пыталась отдышаться. Она разожгла белое пламя на камнях и теперь вместе с акробатом пыталась хоть немного просушить одежду. Сойка села в стороне, на узкой ступени, глядя вниз, на то и дело оказывающиеся в воде кварталы.

Глава восемнадцатая
ГОЛОС ПРОШЛОГО

— Никогда не разговаривай с ними, дочь моя, — сказала ей мать на прощанье. — Иначе шаутты смутят твой разум, и я тебя потеряю.
Все поняла молодая указывающая и поклялась не говорить с демонами, но забыла свои обещания в первую же ночь.
Старая сказка герцогства Летос

За небольшой рощей, голой и пустой, в которой, словно кости, белели статуи людей, имен которых давно никто не помнил, располагался дворец. Часть здания превратилась в руины, часть нависала над пропастью, в любой момент грозя рухнуть в пучину, но левое крыло, снежно-белое, с острыми черными шпилями, похожими на перья, уцелела.
— Это здесь? — на всякий случай уточнила Лавиани, наблюдая за лицом указывающей.
Та потянула с ответом, прислушиваясь к своим ощущениям.
— Возможно, — наконец сказала она. — Сейчас я не могу спросить у своих проводников. Кости молчат. Но думаю — мы пришли.
Лавиани недовольно поджала губы, но от комментариев воздержалась. Все равно других вариантов у них не было.
Спутники миновали рощу, где клочья тумана висели на ветвях, словно рваные лоскуты савана. Вокруг вся земля заросла цветами. Их совсем не смущал холод и начало осени. Мелкие, похожие на лилии с нежно-розовыми лепестками и угольно-черными тычинками, на которых не было пыльцы. Пружина наклонился над ними, понюхал и не ощутил никакого запаха.
— Никогда таких не видел, — сказал он.
— Я тоже, — произнесла девушка.
— Незабудка Рубежа, — откликнулась Лавиани. — Так их там называют. Видела ее в полях Лоскутного королевства. Не думала, что она растет где-то еще.
Дворец навис над путешественниками, и Тэо, посмотрев на черные-черные провалы окон, на сорванные с петель темно-зеленые бронзовые створки, которые, упав, разворотили облицовочный камень, негромко сказал:
— Точно на заброшенное кладбище входим.
— Ты ожидал чего-то иного? — фыркнула Лавиани. — Впрочем, о чем я? Конечно ожидал. И признаться, я тоже. Но не скажу, что разочарована. Это куда лучше, чем попасть на погост с поднявшимися покойниками.
Шерон, вооружившись стилосом, первой прошла через входную арку в помещение и остановилась, сделав лишь несколько шагов от порога.
Зал был таким большим, что его дальняя стена терялась в царящем здесь полумраке.
— Волшебники неплохо порезвились. — Голос Лавиани, вставшей рядом с девушкой, показался указывающей глухим и безжизненным.
Сойка была права. Это место знавало лучшие дни. Остовы позеленевших бронзовых люстр лежали на разбитых мраморных плитах, вокруг был рассыпан горный хрусталь, раньше сверкавший на потолке. Лестница, ведущая наверх, превратилась в груду камней, перегородивших галерею — единственную дорогу из этого помещения в правую часть крыла.
Лавиани внесла предложение:
— Я проверю дальнюю часть зала, есть ли там выход. А вы посмотрите за теми колоннами.
— Это глупо. — Тэо побледнел от терзавшей его боли, ставшей почти невыносимой. — Нам надо держаться вместе.
— Мы и так держимся вместе уже тьма знает сколько времени. От того, что я сделаю от вас два шага, ничего не случится. Если встречу чудовище, то побегу к вам быстрее молнии.
Не дожидаясь их согласия, она отвернулась и быстрым шагом пошла вдоль стены с выбитыми окнами. Шерон хотела ее остановить, но Пружина положил руку на плечо девушки:
— Не стоит. Она упрямая. Быстрее проверить. И потом догоним ее.
Лавиани услышала его слова, но лишь усмехнулась про себя. Ей следовало побыть одной — долгое соседство с акробатом выводило из себя. Сойка держала под контролем свои чувства, они стали слабее, но никуда не делись. Ей так же, как и прежде, временами хотелось лишь одного — убить его. Заставить перестать дышать, остановить сердце, сделать все, чтобы такой, как Тэо, не был не только рядом с ней, но и вообще не существовал в мире.
Когда парень потерял разум и бросился на нее, сойка почти отпустила свою ярость на волю. Она едва не убила его, но, уже бросая камень, в последний момент остановила себя, повернула кисть под другим углом, и тот, вместо того чтобы проломить кость, лишь скользнул по ней.
Двери в дальнем конце зала не было. Зато по стене, за квадратной колонной, пошли широкие трещины, и внизу появился пролом, через который вполне мог пролезть человек. Сойка огляделась по сторонам, убедилась, что поблизости нет опасности, и осторожно пробралась в смежное помещение, такую же длинную галерею — прямую и просторную, с множеством выходов в другие залы. Потолок оказался частично обрушен, и потому здесь было гораздо светлее, чем в холле. Весь пол зарос бледно-розовыми цветами, которые они видели еще на улице.
Лавиани не собиралась уходить дальше, чем следует. Поняв, что дорога найдена, она уже планировала возвращаться за своими спутниками, но ее внимание привлекло зеркало, висевшее между двумя оконными проемами.
Оно было огромным, в три человеческих роста, — заключенное в темно-зеленую бронзовую раму, широкую и фактурную, должно быть весившую как пара волов. Само же стекло от времени стало настолько черным, что поглощало свет, и вокруг него залегли глубокие тени. Это было странно и необычно, притом что солнца здесь было достаточно.
А еще оно отражало Лавиани. Отражало с искажением, извращая и насмехаясь, превращая в отекшую седовласую старуху с красными глазами и дрожащими руками.
Она в ярости зарычала, подняла с земли камень — кусок розового мрамора с бордовыми прожилками, так напоминавшими капиллярный рисунок под кожей. Но бросить не успела.
— Довольно глупо бить зеркала. — Шаутт стоял возле пролома, закрывая ей путь. Дорога обратно теперь была недоступна.
Сойка готова была поклясться, что всего лишь секунду назад там никого не было. Она не отвела взгляда от странных глаз и не потянулась к ножу, хотя ей очень этого хотелось:
— Я выполнила свою часть сделки, демон. Помогла указывающей добраться сюда. Очередь за тобой.
Он негромко рассмеялся:
— Конечно же. Но беда для тебя в том, что я тот еще лжец.
Она скрипнула зубами, сказав с угрозой:
— Значит, я выбью из тебя, где Борг.
Шаутт сделал шаг и со змеиной грацией оказался рядом, преодолев разом пятнадцать ярдов. Жадно втянул в себя воздух:
— Гнев. Он пылает в тебе, и я чувствую его точно так же, как дрожь, пробегающую по твоей тощей спине. Потому что ты страшишься меня. Ибо я тьма, а ты… всего лишь человек, пускай и пытающийся казаться злом.
— Оставь свои извращенные фантазии. Мне нужен Борг!
— Ты довольно тупа, женщина. Я шаутт, а не пророк. Умею читать твои мысли и знаю о твоем прошлом. Но ничего не ведаю о человеке на другом конце мира, с которым я не встречался. — Он склонил голову набок, и в его голосе слышалась издевательская насмешка: — Ты правда верила в то, что я помогу тебе?
— Нет, — призналась Лавиани.
— Конечно. Тебе просто было скучно в том заброшенном отсыревшем доме. А здесь у тебя появилась цель, таувин. Ты вновь живешь полной жизнью. Но всему приходит конец, не так ли?
По тому, как в амальгаме нечеловеческих глаз отразился свет, она поняла, что сейчас будет, и отпрыгнула назад, опередив движение его руки, — и сотканный из теней широкий клинок рассек лишь воздух.
— Я убью тебя, — прошипела сойка. — Убью или умру!
— Предпочитаю второй вариант. — Его синие губы растянулись в оскале, показывая зубы.
В следующую секунду щупальца оживших теней оплели Лавиани за шею, рванули на себя и бросили прямо в зеркало.

Тэо резко обернулся и нахмурился, прислушиваясь.
— Ты ничего не слышала? Словно бы стекло где-то разбилось?
Девушка остановилась, покачала головой:
— Нет. Возможно, это Лавиани?
— Возможно… — с тревогой признал он. — Оба выхода завалены. Здесь мы не пройдем. Давай найдем сойку. Быть может, ей повезло больше, чем нам.
В следующем зале Лавиани не оказалось, и Тэо, присев на корточки перед проломом в стене, вздохнул:
— И почему я не удивлен, что ее нет? Все сделает по-своему. Вот ведь, Скованный забери эту женщину! Как мы ее найдем?
— Уж точно не будем кричать. — Указывающая первой перебралась в галерею, быстро осмотревшись и решив действовать так же, как во время поиска заблудившегося в доме. — И не станем торопиться. Вряд ли она успела далеко уйти. Начнем проверять комнату за комнатой. Рано или поздно мы встретимся. Уверена, она найдет нас раньше, чем мы ее.
— Дворец огромный. И здесь множество коридоров и переходов. Легко разминуться.
— Понимаю. Если мы не встретимся, то продолжим без нее, — жестко ответила ему Шерон.
Они неспешно двинулись по галерее, и Тэо указал девушке на стену:
— Смотри.
От сильного удара зеркало не выпало из рамы, но все пошло расходящимися круговыми трещинами.
Шерон коснулась одной из них, провела пальцем:
— Оно очень старое.
— Не думаешь, что его разбила Лавиани?
— Зачем ей это? — возразила девушка. — Она не подвержена внезапным приступам гнева. И осторожна. Говорила я ей не уходить!
— Считаешь, она встретила шаутта?
— Не исключаю такого, но все же надеюсь на лучшее.
Они проходили через залы, где властвовало запустение и полумрак. Иногда Тэо выглядывал через окна наружу, проверяя, не появились ли мэлги, но видел лишь остовы городских зданий, находившихся гораздо ниже дворца, и редкий, моросящий дождь, пеленой висевший в воздухе.
— Это все бесполезно, — наконец устало признала Шерон. — Без игральных костей я как без рук.
— Смотри.
Тэо указал в дальний угол. Там висело разбитое зеркало в бронзовой раме, невесть как переместившееся из галереи. Сейчас оно напомнило Пружине затаившееся чудовище.
— Это ведь то самое? — тихо спросил он.
Шерон помедлила с ответом, следя за предметом, словно он вот-вот превратится в заблудившегося и набросится на них.
— Да.
— Как такое может быть?
— Это Талорис. Здесь происходят странные вещи. Давай не будем подходить.
— Там что-то есть, — хмуро ответил Тэо, вытягивая шею. — В зеркале.
Он сделал шаг вперед, словно не услышав просьбы Шерон, и та взяла его за руку:
— Стой. Не надо.
Пружина, заметив движение над головой, обеими руками с силой оттолкнул девушку от себя и сделал обратное сальто.
Хенрин с белым творожистым лицом и зеркальными глазами упал с потолка между ними. Пол дрогнул, раздался звон бьющегося стекла, и когда Шерон вскочила на ноги, то обомлела.
Ни акробата, ни демона, ни зеркала. Лишь пустота смотрела на нее из мрака.

Ветер выл в коридорах и разрушенных комнатах, словно стая проклятых душ, от которых отвернулись Шестеро. Зловещий звук то усиливался, и казалось, что стены содрогаются от его силы, то затихал, таясь и скрываясь. А затем вновь стонал, точно раненый волк в холодном зимнем лесу. И столько в нем было отчаяния и тоски, что указывающая каждый раз вздрагивала и оборачивалась, ожидая беды. Девушке начинало казаться, что шаутт наблюдает за ней. В такие моменты она с ожесточением сжимала зубы, но ничем не могла помочь Тэо. Как спасти того, кто просто исчез?
И ей пришлось собрать свою волю в кулак, заставить себя двигаться дальше. Надеясь, что ее спутники все еще живы, и шаутт, затеявший с ними странную игру, не причинит им вреда.
Несколько раз указывающей чудились тихие шаги, шепотки и смешки, и тогда она слышала, как громко и перепуганно стучит ее сердце. Лабиринт залов привел девушку к лестнице. Она осматривала каждый угол, каждую тень, каждый дверной проем в давно покинутом дворце. Том самом, где когда-то жили великие волшебники во главе со Скованным.
Сейчас это место не казалось величественным и грандиозным — оно было жалким. Словно старый больной бродячий пес, которого море выбросило на берег, не желая принимать к себе столь бесполезную душу.
Бесконечный ветер, холодными потоками носящийся по коридорам, был единственным жильцом этого заброшенного места.
Шерон то и дело наталкивалась на свидетельства того, что когда-то здесь шел бой и сражающиеся использовали магию. Рухнувшие балки, обвалившиеся стены, трещины в полу, оплавленные статуи, испачканные копотью потолки.
В одном из залов, стены которого выгнулись и деформировались, не было потолка, и указывающая, задрав голову, посмотрела вверх, видя несколько этажей перекрытий и светло-серое пятно неба. Оттуда бесконечным потоком лилась дождевая вода. Она собиралась у ног девушки в большую лужу, а затем стекала вниз, по лестнице.
Услышав детский плач, Шерон вздрогнула всем телом. Он был едва различим, словно ребенок плакал где-то очень далеко, но указывающая тотчас поняла, кто это.
Найли.
Сразу несколько чувств охватили ее — от радости, что девочка до сих пор жива, до желания броситься бежать сломя голову. Она сдержала этот секундный порыв и постаралась понять, откуда доносится звук.
Несколько раз плач прерывался, а затем и вовсе затих. Шерон начала спускаться по мокрым ступеням, сжимая побелевшими пальцами стальной стилос, и очутилась в зале с наклонным полом, словно по нему ударил огромный молот. Значительная часть помещения была затоплена. Дождевая вода, скопившаяся небольшим озерцом, из которого торчали колонны, покрытые потрескавшейся бирюзовой глазурью, казалась темной, словно пролитые чернила.
Через оконный проем проникал тусклый свет, и Шерон разглядела человеческие останки. Она насчитала семь скелетов, темно-желтых, с фрагментами высохшей плоти и клочьями волос на черепах, закутанных в истлевшие темно-бурые тряпки. Девушка никогда бы не узнала в этих отрепьях плащи, если бы не увидела на левом запястье ближайшего мертвеца алый костяной браслет.
— Указывающие, — негромко прошептала она. — Что же вас погубило?
— Тщеславие, — раздался голос сверху. — Уверенность в себе. Визит без приглашения. Выбери сама.
Шаутт сидел на перилах верхней галереи, в тени, наблюдая за ней уже несколько минут.
— Где мои друзья?! — резко спросила Шерон.
Тот присвистнул:
— Друзья? Вот, значит, кем ты их считаешь? У такой, как таувин, друзей быть не может. А попрыгун… держись от него подальше. Та сторона превратит его в пустого.
— Я сама разберусь, с кем мне быть рядом, демон.
— Наивность. Вечная наивность. — Он вздохнул. — Города обращаются в прах, великих героев прошлого забывают, но кое-что не меняется. Наивность свойственна человеческой природе. Не понимаю, зачем асторэ создали столь жалкое подобие себя?
— Где они?! Говори!
Брови на мертвом лице Хенрина поднялись.
— Или что? Что ты сделаешь, указывающая? Здесь у тебя нет даже твоего жалкого подобия силы. Великие волшебники, может, и были идиотами, но в подвалах этого дворца содержались такие, как ты. Зловещие колдуны, господа мертвых. И их магия тут засыпала. Как же ты меня заставишь говорить, поведай мне, о великая? — Шаутт рассмеялся и сам ответил: — Никак. Ты ничто. Так что, будь добра, иди за мной. Мне надоело смотреть, как ты тычешься носом в стены, словно пес, которому я выколол глаза.
— Я с места не сдвинусь, пока ты не скажешь, где Лавиани и Тэо.
— Ну тогда оставайся. Можешь просидеть здесь, пока не превратишься в такой же мусор. — Он с презрением махнул рукой в сторону мертвецов и не оглядываясь направился прочь.
Несколько мгновений Шерон медлила, затем поняла, что ничего не добьется, и, негромко выругавшись, последовала за ним по ребристому коридору, укрытому тьмой. Спина шаутта маячила в пятнадцати шагах впереди. Девушка смотрела, как он двигается, словно скользит по лежащим на полу теням, мягко и неслышно, стараясь избегать редких солнечных лучей, попадавших в коридор через провалы в стенах.
— Если с Найли что-то случит…
Она не закончила, потому что одним плавным движением он оказался рядом с ней, накрыв ее рот ладонью, так что девушка содрогнулась от отвращения, а второй рукой схватил за шею. По той силе, с какой надавили пальцы, Шерон поняла, что он без труда сломает ей позвонки. Если только ему это придет в голову.
— Ты пришла, указывающая. Вопреки всему, но пришла. Значит, в тебе не ошиблись. Но я начинаю злиться, когда мне пытаются угрожать пустые насекомые. Поэтому заткнись и просто следуй за мной. Тебе ответят на вопросы. Если захотят. — Его искаженное злобой страшное лицо отдалилось, и вот уже шаутт идет дальше, в десяти шагах от нее.
Шерон с усилием втянула в себя воздух, задыхаясь от ненависти. До сего дня она даже не думала, что способна так желать кому-то смерти.
Они долго петляли по этажам и лестницам, поднимаясь все выше и выше. Зал, в который привел ее демон, поражал своими размерами, и, несмотря на множество окон, здесь было так темно, словно на улице властвовала ночь.
Через дыру, выжженную в стене, лился свет — горизонтальное сияющее копье, в котором медленно кружились снежинки, появляясь из ниоткуда и исчезая в никуда.
Она не сразу заметила огромный хрустальный трон, украшенный сложным орнаментом. Мертвец, сидевший на нем, смотрел прямо на Шерон, а его левая рука оказалась вплавлена в хрусталь.
Скована.
Указывающая вопреки своей воле сделала шаг назад, не смея отвести взгляд от мрака, затаившегося в глазницах того, кто развязал Войну Гнева.
— Здесь все началось. И все закончилось. — Шаутт прошел к трону, сел в ногах скелета, который непостижимым образом пережил тяжесть тысячи лет.
— И начнется снова. — Голос, раздавшийся в зале, казалось, исходил отовсюду.
Он был точно слабый ветер, который не способен потревожить даже сухие листья. Шерон резко повернулась, пытаясь понять, кто говорит, и шаутт заухмылялся.
— Ты пришла, указывающая, — раздался все тот же шепот во мраке. — Что для тебя жизнь ребенка?
— Я ценю ее куда больше, чем ты.
— Хорошо, — после недолгого молчания последовал ответ, и ей показалось, что одна из теней на границе света шевельнулась. — Значит, мы сможем договориться.
— Кто ты? — Она ощущала себя слабой и беспомощной, как в двенадцать лет, когда в первый раз пришла в дом, где появился заблудившийся.
— Так ли это важно? Имена лишь звуки. А это место долго жило в тишине. Не станем поминать мертвецов.
Теперь она уже была уверена, что нечто, сотканное из лоскутков мрака, движется по залу, находится недалеко от хрустального трона.
— Ты… Скованный? — прошептала Шерон. Разум отказывался верить в произнесенное.
Его смех был лишь призраком. Тенью, которую едва могло уловить человеческое ухо.
— Прозвище придумано людьми. Впрочем, оно ничуть не хуже других. Называй меня как хочешь, дочь белого огня.
И тут впервые за все это время она по-настоящему испугалась. Почувствовала, как на нее накатывает суеверный ужас перед чудовищем, рядом с которым оказалась. Ощутила себя беспомощной и слабой. Неспособной противостоять тому, кто когда-то правил миром.
— Ты пришла сюда не просто так. То, что у тебя забрали, здесь. Смотри.
Шаутт, подчиняясь неслышному приказу, с легким насмешливым поклоном провел ее к пролому в стене, откуда в зал лился свет.
В безбрежном мраке бесконечности плавал шар теплого, солнечного света, внутри которого спала девочка.
— Найли! — крикнула Шерон. — Выпусти ее! Слышишь?!
Шаутт издевательски рассмеялся, и указывающая ощутила, что где-то под ребрами у нее просыпается ураган. Ей показалось, что позвонки крошатся, рассыпаются тысячами вспыхивающих песчинок, и огонь обдает жаром голову, а волосы рвет на части ураган.
Белое сияние, сорвавшееся с руки, на миг озарило весь зал, распугало тени и нечто, прятавшееся в них, похожее на дым, изнанку человека, не имевшее собственной плоти, отшатнулось.
Ее атака ударила в грудь шаутта, и демон с противным щелчком, словно раздавили какого-то омерзительного жука, отлетел в дальний угол, оставшись лежать бесформенной грудой дымящегося тряпья и смердящей, давно уже неживой плоти. Под ней стала растекаться лужа, похожая на ртуть.
Больше она не смогла пользоваться даром. Словно кто-то захлопнул дверь, отрезав ее от силы. Шерон сидела на полу, ощущая, как по щекам текут слезы отчаяния и боли, а по губам и подбородку горячая, невероятно соленая и как будто чужая кровь из лопнувших в носу сосудов.
— Я действительно в тебе не ошибся. — Теперь тот, кого она считала Скованным, стоял прямо за ее спиной, и она зажмурилась, заставляя себя не оборачиваться, не смотреть, не отшатываться, не терять голову от иррационального страха, который исходил от него. — Развоплотила моего слугу. Тобой бы гордились те, кто подыхал в подвалах этого дворца тысячу лет назад.
— Отпусти ее. Оставь меня. Зачем она тебе? — прошептала девушка, не шевелясь.
— Ребенок — мое будущее. А ты — ключ от него, дочь белого огня. С ней ничего не случится. Если, конечно, перестанешь вести себя глупо. Ты в состоянии слушать или дать тебе время?
Зловоние мертвого демона и черный дым, исходящий от лужи ртути, вызывали у нее тошноту. А быть может, дело в даре, который сломал все преграды и прорвался в ней. Шерон чувствовала себя так, словно несколько лиг бежала с тяжелым мешком камней на плечах.
— Говори, — произнесла она, запрокидывая голову, чтобы остановить кровь.
— Я хочу заключить сделку. Нанять тебя. Плата — ребенок. Когда ты выполнишь работу, я верну ее.
— Я не верю тебе. Зло не соблюдает договоров.
— Зло? Если тебе так угодно. Но я не лжец. Даю слово. — Она почувствовала движение, и тень отдалилась, а вместе с ней начал уходить и страх. — Когда сделаешь, что я хочу, отдам ребенка, и вы будете вольны уйти.
— Чего тебе надо? — Губы были липкими от засыхающей крови.
— Найди великого волшебника и приведи его ко мне.
Она горько рассмеялась:
— Возможно, ты слишком давно здесь и лишился разума еще больше, чем во время Войны Гнева, но я огорчу тебя. Все великие волшебники мертвы.
— Один уцелел. И пережил Катаклизм.
— О ком ты говоришь?
— Тион… — раздался шепот.
— Прошла тысяча лет! Его уже давно нет в живых.
— Я скован этим местом. И мне нужны ноги и язык. Голова у меня есть своя. Не утруждай себя мыслями. Венчающий ветер отказался от магии, лишив мир волшебства. Но асторэ даровали ему долгую жизнь в благодарность за то, что он сделал для них. Найди Тиона. Приведи его. Дальше не твоя забота.
Это звучало смешно и нелепо, но ей не хотелось смеяться. Величайший герой прошлого. Легенда… Поставивший на карту все, что у него было. Отомстивший за свою любовь. Разрушивший мир. И спасший его.
— И где мне его искать?
— Везде, где только сможешь.
— Мир велик. Как найти человека, который живет в нем десять веков?!
— Думай. Моли об удаче. Спрашивай свой дар, ибо все указывающие появились лишь благодаря его жалости. Твоя сила приведет тебя к нему.
Девушка встала с ледяного пола.
Теперь тень была где-то возле трона — еще более темное пятно в чернильном мраке.
— Поиск займет месяцы. А может быть, годы! Отпусти Найли, и, даю слово, я приложу все усилия, чтобы найти великого волшебника.
— Приложишь. Но без нее ты приложишь их еще больше. Она будет в мире грез. И когда ты вернешься, останется такой же, как и сейчас. Даже если ты превратишься в старуху.
— И как я приведу на Талорис самого могущественного из людей?
— Убеди его, — последовал равнодушный ответ. — Обмани. Предложи сделку. Влюби в себя. Расскажи о ребенке. Мне все равно, как ты это сделаешь.
— Эта задача невыполнима.
— Жизнь жестока, опасна и несправедлива. Но шанс дается всем. Даже тем, в чьих жилах течет белое пламя, кровь некромантов.
— Почему я? Почему ты выбрал меня?
Скованный долго молчал, прежде чем ответить:
— Потому что в отличие от многих других у тебя есть причины, чтобы достичь успеха и вернуться. А у Тиона есть причины выслушать тебя. А теперь уходи, указывающая.
— А Лавиани и Тэо? Они пришли со мной, и я не уйду без них.
— Эти люди сделали свое дело, и больше в них нет нужды.
— Нет! — с отчаянием крикнула та. — Нет! Они нужны мне! Я всю жизнь прожила на Летосе и не знаю большого мира. Мне понадобится помощь! А тебе ни к чему их жизни.
Тень размышляла долго.
— А если они не захотят тебе помогать? — прошептал мрак.
— Это уже мои беды. Не твои.
— Хорошо. Можешь забрать женщину.
— И акробата!
— Я не торгуюсь, дочь белого огня.
Вновь на нее накатила волна страха, и, перебарывая его, балансируя на самом краю пропасти ужаса, она все же нашла в себе силы сказать:
— Трое пришли в Талорис, и трое уйдут. Иначе убей меня, и плевать на все! Я не буду твоей послушной куклой! И не брошу его! Слышишь?!
От крика саднило горло, а ответом ей была тишина. Указывающая, тяжело дыша, сцепила руки, переплела пальцы, не желая показывать ему, что дрожит.
— Его кровь не такая, как твоя. Он другой. Его коснулась темная сторона. Пробудила прошлое. И тот, за кого ты борешься, в двух шагах от того, чтобы стать пустым. Человек опасен для тебя.
— Так научи меня, как его вылечить!
— Это невозможно.
— Для великого волшебника?
Смех ей был ответом.
— Ты так наивна, дочь белого огня. Хорошо. Будь по-твоему. Рискуй своей жизнью, если желаешь. Отвар из цветов, что растут вокруг, поможет замедлить болезнь. А теперь… ищи своих друзей.
Копье света, освещавшее зал, погасло. А через мгновение указывающая поняла, что ее собеседник ушел.

Глава девятнадцатая
ОТРАЖЕНИЯ ЖИЗНИ

Когда-то в Рионе существовало Великое зеркало. По слухам, его создал Марид, один из учеников Скованного. Многие годы оно показывало герцогам правду, но потом стало лгать. Исподволь. В мелочах. Но таких, которые приводили к бедам. Оно убило всю династию Тарви, искажая правду. Герцог новой династии в первый же день разбил зеркало своим мечом. Он не был суеверен. И как оказалось — поступил правильно. Разбитое зеркало принесло ему куда меньше неприятностей, чем если бы оно осталось целым.
Легенды Рионы

Лавиани прислонилась лбом к холодной гладкой поверхности, чувствуя ледяную ярость и бессилие. То, что она ненавидела как ничто иное. Для нее не было ничего паршивее, чем ощущать собственную беспомощность. За свою жизнь она сталкивалась с этим ощущением не единожды, в последний раз — когда потеряла сына.
Выдохнув, сойка сделала шаг назад от паутины трещин, державших ее ничуть не хуже тюремной решетки. Она пробовала разбить зеркало изнутри, но ничего не вышло. Оно оказалось куда крепче некоторых каменных стен.
Когда ее затянуло сюда, она рухнула на холодный черный пол, оказавшись в комнате со сводчатым потолком и странными серыми стенами. Стоило лишь коснуться их, как из-под пальцев начинал сочиться черный дым, преграда подавалась, точно мягкая подушка, но проломить ее не получалось — чем сильнее сойка по ней стучала кулаками, тем тверже становилась поверхность.
Женщина села, вытянув ноги и глядя на залитую светом галерею, находящуюся на противоположной стороне зеркала — ту, откуда ее забросили сюда.
Шерон и Тэо она увидела через несколько минут. Звук не проникал в ее зазеркальную темницу, но их разговор был понятен — они искали ее. Разумеется, обратили внимание на трещины, но задерживаться не стали. Прошли мимо, и сойка дала им это сделать. Понимала, что нет никакого смысла разбивать кулаки о прозрачную стену или надсаживать глотку — не услышат.
— Допрыгалась, рыба полосатая, — сказала она себе. — Придется тебе самой выбираться из этой передряги.
Сойка помнила, что где-то поблизости может быть шаутт, затащивший ее в это место. И неизвестно, что еще он придумал для нее. Волосы женщины растрепались, и она неспешно заплела их в короткую косу, затем встала, проверила нож, взяв его в левую руку, и отправилась прочь. Вниз по коридору, который уводил в кромешный мрак и идти по которому Лавиани совершенно не хотелось.
Темнота не смущала ее — сойка шагала в графитовом мире расплавленного свинца, различая малейшие нюансы оттенков серого. Узкий коридор закручивался вправо, спускаясь все ниже и ниже, и она поняла, что он построен в виде спирали.
Зал, куда она вышла, был похож на пенал для хранения отравленных дротиков, который у нее когда-то был, — такой же прямоугольный.
Тут не было окон, лишь голые стены, зеркальный пол, из-за мрака ничего не отражавший, и… мертвецы.
Три тела лежали в разных концах помещения. Все трое были облачены в тяжелые доспехи, покрытые эмалью, цвет которой во мраке казался ей серебристым, а при свете дня скорее всего был белым. Рядом валялось оружие.
Она склонилась над первым из покойников, не без труда подняла громко заскрежетавшее забрало, хмыкнула без всяких эмоций, глядя на череп, который кое-где все еще обтягивали клочки почерневшей кожи.
— А чего ты ожидала? — спросила она у самой себя. — Что увидишь прекрасного герцога?
В нагруднике доспеха было проделано продолговатое отверстие — единственный удар, ставший смертельным.
— Знаешь, кто это? — внезапно раздался знакомый голос шаутта, и она резко развернулась, но так и не увидела его.
— Твое будущее! — ответила она. — То же будет с тобой, когда я тебя найду.
Он рассмеялся:
— Меня всегда веселит, когда такие, как ты, грозят, таувин. Я пережил вас всех. Перед тобой дураки из личной гвардии Тиона. Они были на острие прорыва, но сдохли. Застряли в зазеркалье, увидев себя настоящих. Без брони, без совести, с кровью на руках. Люди иногда сходят с ума от того, что видят в своей прежней жизни. Думаю, и тебе стоит посмотреть на нее.
— Покажись! — предложила ему Лавиани, но шаутт молчал.
Она выругалась, прошла мимо второго мертвеца, остановилась возле третьего, шлем которого был расколот ударом топора. Оружие в руке гвардейца привлекло ее внимание. Она никогда не видела такого — что-то из прошлой эпохи.
Ухватистое белесое древко длиною в руку, выполненное из незнакомого ей шероховатого материала. Узкое лезвие, обоюдоострое, с отточенным кончиком, больше похожим на жало. Таким очень непросто сражаться с воином в тяжелой броне, но зато против остальных двуногих это короткое не то копье, не то меч, пожалуй, подходило наилучшим образом.
Она с сомнением присела возле мертвеца. У нее был нож и кулачный щит, но сейчас ей требовалось что-то посерьезнее. В конце концов, против шаутта много железа не бывает. Наконец, заставив себя забыть об осторожности, сойка взяла оружие в руки. Древко оказалось неожиданно удобным и как влитое легло ей в ладони. Лавиани попробовала нанести укол, ударила с разворотом, точно мечом, разрубила воздух и осталась довольна тем, как это получилось.
Ее пальцы нащупали на рукояти едва ощутимую трещину, и сойка нахмурилась. Быстро изучила, напрягла запястья, и внезапно две части рукояти повернулись относительно друг друга, тихо щелкнули. Единый узкий клинок с лязгающим звуком раскрылся на три еще более узких лезвия, превращаясь в странное подобие трезубца.
— Рыба полосатая! — с удивлением пробормотала она, даже не заметив, что едва не лишилась уха. — Ты мне по нраву, малыш.
Еще один щелчок, и в ее руках вновь было копье.
Сойка пошла прочь, но, озаренная мыслью, вернулась и, напрягая мышцы, перевернула тяжеленные доспехи с высохшим мертвецом внутри. Победно ухмыльнулась, увидев то, что искала, — деревянный футляр со сгнившим кожаным ремнем — защита для лезвия. Сунула находку в сумку и уже больше не оборачивалась.

На своем пути она встретила еще несколько зеркал, идентичных тому, что оказалось ловушкой для нее. Лавиани подходила к каждому из них, разбивая. На тот случай, если за ними окажется дверь куда-то еще или же — чтобы из них за ее спиной не появился шаутт.
По представлениям сойки, прошло больше суток, как она бродит по темным коридорам и бесконечным залам, окончательно заблудившись. Но отчаянию Лавиани не поддавалась, все еще надеясь выбраться из лабиринта дымящихся стен. Несколько раз она отдыхала, сидя с закрытыми глазами, положив копье поперек колей. А затем снова вставала на ноги и продолжала идти. Упрямства ей было не занимать, и она верила, что рано или поздно найдет выход из этой ловушки.
Свет сойка увидела неожиданно — белая искра среди свинцовой тяжести мира, где не было ни запахов, ни звуков, ни вкуса. Круглый, точно выточенный червем, коридор привел ее в помещение в виде сердца. Она сделала шаг, и плитка под ее ногой провалилась, а в следующее мгновение Лавиани ухнула в воду, уходя глубоко в ее толщу, словно выпущенный в упор арбалетный болт, пробивающий человеческое тело.
Ее окутал мягкий голубоватый полумрак, пронизанный рассеивающимися солнечными лучами. Наверху мерцали блики, внизу, в сгущающейся дымке, кружились тени с распущенными волосами. Они подплывали все ближе — стремительные, с чешуей, блестящей на хвостах, жаждущие ее плоть, ее кровь, ее череп для выращивания золотого жемчуга.
Лавиани запаниковала, выпустила череду пузырей, и едкая, соленая вода попала ей в нос и горло, обдирая наждаком. Сразу же она потеряла все силы и волю, чтобы сопротивляться. Плохо плавающая, желающая лишь одного — вернуться домой, она была напугана и поняла, что тонет. Но стальные пальцы тисками впились ей в плечо, рванули вверх, к небу, к низким облакам и угасающему осеннему солнцу.
Ее первый вдох был точно крик умирающей чайки. Сильная рука приподняла Лавиани над водой и швырнула через высокий борт рыбацкой лодки. Она упала на дно, больно ударившись коленом, и закашляла, дрожа от студеного ветра.
Ее спаситель выбрался следом, с одежды, бороды и волос стекала вода. Бросил на нее хмурый взгляд, откинул тряпку, взял маленький металлический арбалет и прицелился в море.
Когда среди бушующих волн появилась голова уины, арбалет тренькнул, и болт пробил череп водного создания навылет.
— Паскуды, забери вас шаутт, — сказал он со странным, непривычным ее уху южным акцентом, перезарядил, но больше ни одна морская жительница не осмелилась показаться ему на глаза. — Ты едва не утонула, девочка. Больше так не делай.
— Я хочу домой! — проскулила она, стуча зубами от холода. — Пожалуйста!
На его круглом лице появилось раздражение, но ответил он спокойно:
— Теперь я твой дом, и я твоя семья.
В носу защипало, и она заплакала, закрыв лицо ладонями, ощущая глубочайшее отчаяние от того, что она так мала и беспомощна. А еще чувствуя ненависть к этому незнакомцу, который забрал ее…
Когда она вновь смотрела на мир, в комнате горело несколько оплывших свечей. Заменивший ей отца сидел на кровати, глядя куда-то мимо нее. Ввалившиеся щеки, бледная кожа, слюна, стекающая с уголка губ.
— Как забавно, — прошептал шаутт откуда-то из мрака. — Ты любила его? Как прикормленный звереныш может любить своего хозяина? Или же это нечто большее, юный таувин? Ведь он был не первым, кого ты убила. Но у тебя снова трясутся руки. Как и тогда.
— Заткнись! — прорычала она и почувствовала всю тяжесть металлического арбалета.
Демон лишь хохотнул:
— Вот он, шанс все исправить. Облегчить совесть за то, что ты сделала. Паучий яд превратил его мозг в кашу. Дай этому растению жить дальше. Пусть мучается. Пусть существует. Ибо он уже никто. Зачем тебе стрелять, таувин?!
— Потому что я ему обещала!
Это было правдой. В тот день, когда это случилось, удача была не на их стороне. Хитрая ловушка, игла с ядом алой тихони, которая предназначалась ей… Он понял, что его ждет, и попросил об услуге, если все возможности соек в исцелении не помогут.
Не помогли. И ее слово камнем легло между ними.
Лавиани понимала, что перед ней морок. Порождение извращенного мира шаутта, но все равно это было мучительно для нее. Поднять арбалет. Прицелиться. Нажать на спуск.
Щелчок, шелест, и болт, входящий глубоко в лоб. Чтобы быстро. Чтобы наверняка.
Она часто вспоминала тот день. И думала: случись это во второй раз, поступила бы так же?
Теперь ей был известен ответ.
Свечи погасли, комната исчезла, сойка вновь была… где-то. Среди серого мрака. Два широких шага, и она, ахнув, по бедра провалилась в снег.
Вокруг были сугробы, лютый ветер гонял по пустой улице выпавшую за ночь порошу. Дом навис над ней серой громадой, и бледные лучи рассвета раскрасили розовым его занесенную крышу. В черных омутах окон не было ни единого огонька. Из печной трубы не шел дым, а дверь оказалась наполовину занесена.
Лавиани узнала этот дом. Свой дом. Еще целый и не разрушенный. Такой, каким она его оставила.
— В тот год зима затянулась до середины лета. — Змеиный шепот шаутта смешивался с ветром, холодил ее кости. — Тракты заметены, нет улова, нет еды, зимняя стужа — худшая из хворей для вашего племени — шла от поселка к поселку. Ты ведь не думала об этом, таувин? Или не знала? Как считаешь, пережил ли выводок твоей матери то время? Или они сдохли гораздо позже?
— Заткнись! — повторила она.
— Забравший тебя отсыпал им много марок. Золото ослепляет. Отдать одного ребенка, чтобы прокормить других. Так… по-человечески. Только деньги ничего не стоят, когда нет еды. — Он хихикнул. — А быть может, она знала? Твоя мать знала, что ждет город, таувин? Что будет. Быть может, она хотела спасти хоть одного? Отдать для лучшей жизни? Это ведь тоже так по-человечески. Ну и как? Твоя жизнь лучше, чем их смерть?
— Иди сюда, и я расскажу тебе!
И снова смех.
— Как ты думаешь, как они умирали? Кто первый? Сделала ли она что-нибудь для твоих братьев и сестры? Убила самого младшего и скормила остальным? Или поила их собственной кровью, прежде чем умереть? Не хочешь узнать?
Дверь дома резко распахнулась, швырнув подпиравший ее снег в Лавиани. Она задохнулась, колючие льдинки ударили по щекам, оставляя на них мелкие розовые царапины. Машинально сделала шаг назад, но сугроб мягко держал ноги, и сойка, потеряв равновесие, упала на спину, погрузилась в ледяной саркофаг, забарахталась, пытаясь выбраться, но ее засосало точно в болото, накрыло темными ладонями, и женщина вскочила, хватая ртом воздух.
Зима исчезла, на открытой веранде светило мягкое солнце, и летний воздух, наполненный ароматами мяты, руты и шалфея, пьянил ее легкие. Шпили Рионы, амарантовые, лазурные и бледно-васильковые, сверкали прямо перед ней, пытаясь дотянуться до редких облаков.
Лавиани увидела свои руки: морщин на них совсем не было, как и двух приметных, пусть и тонких шрамов. Надо полагать, волосы у нее тоже сейчас не такие белые, как обычно. Ей хватило нескольких секунд, чтобы понять, где она оказалась. И со смесью ужаса и неверия она уставилась на мольберт, за которым скрывался человек, рисовавший портрет.
Ее портрет.
Она начала отступать, молясь сама не зная кому, чтобы на нее не посмотрели, и только сейчас ощутила, что ее ноги босые.
Как в тот вечер.
Он все же выглянул из-за картины, и между его бровей появилась складка.
— Эй? Ты чего?
Лавиани заставила себя поверить, что нельзя вернуться в прошлое. Что это еще одно наваждение. Мерзкая шутка демона, копающегося в ее голове. Она знала, что мужчины не существует, но не могла отвести взгляда от его глаз.
Ярко-синих. Как у сына.
Он, приподняв кисть, посмотрел на ее руку:
— Зачем тебе это копье?
— Я… — Ее голос дрогнул. — Я сейчас вернусь.
Сколько себя ни убеждай, сойка знала, если он попросит остаться, она не сможет отказать. Хотя уверена, что это — сон. Хуже сна. Но даже несмотря на всю свою волю, она захочет остаться здесь.
А это означало лишь одно — ее проигрыш и победу шаутта.
Поэтому Лавиани бежала по пустым, утонувшим в оранжевом свете залам, не оглядываясь, и смех демона многоголосым эхом подталкивал ее в спину.
— Подумать только, таувин! Ты и художник?! Умопомрачительно смешно! Младший отпрыск благороднейшей семьи Треттини и тухлая треска! Вы были бы прекрасной парой! Ах да! Ничего не вышло. Что же произошло? Этот яд… ай-ай. Как не вовремя. Говорят, он высморкал легкие через свой нос и умирал в агонии несколько недель. Почему же ты не была рядом в те дни?
Она влетела в комнату, скользя по отполированному полу. Солнце погасло мгновенно, и в углах зажглись жаровни, плюющиеся искрами, коптящие потолок. По инерции сойка едва не врезалась в большой, массивный стол, на котором лежало тело молодого парня.
Он был во многом похож на того художника из мира золотистого, душистого лета. Только младше.
Чуть рыжеватые волосы, белая-белая кожа. Сойка не сдержалась. Ее горло перехватила жестокая, стальная длань. И звук, который она издала, ни одно ухо не назвало бы всхлипом.
— И снова смерть, таувин. Тогда ты думала, что на этом все закончится. Последняя из смертей в твоей жизни. Что все. Дальше лишь ничто. Ты устала, перегорела. Именно здесь, перед телом своего ублюдка, захотела сдаться.
Она не слушала. Лишь смотрела на сына, которого старалась не вспоминать долгие годы.
— Но ты не сдалась. О нет. Не в твоей натуре отказываться от смерти. Ты ничем не лучше меня. Также смакуешь ее. Порой маленькими глотками, но чаще захлебываешься от жадности. Сколько после него еще было тех, кого сожрали черви? Это мертвое мясо превратило других в такую же гниющую плоть.
Сойка глубоко втянула носом воздух, чувствуя в глазах странное покалывание. Возможно, она слишком давно не плакала и забыла, что это такое.
— Я убью тебя! — сказала она шаутту. — Вот за это я тебя убью. Слышишь?! Отправлю так далеко на ту сторону, что даже асторэ не найдут!
Стоявшие по углам жаровни взорвались, упругие волны горячего воздуха окутали ее коконом огня и выплюнули на узкой, воняющей рыбой портовой улочке, скрытой где-то в лабиринте самых злачных кварталов Пубира.
— Пожалуйста! Пожалуйста!
Мужчина плакал и не стеснялся слез.
— Умоляю!
Прошло столько лет, но она помнила это лицо. Помнила, как выслеживала его, помнила, как люди, которым он платил, сражались за него, и, когда тот остался один, понимая, что сейчас произойдет, ползал на коленях, пытаясь поцеловать руку. Вымолить прощение Золотых.
Ей всего лишь тринадцать, и он у нее первый. И нет никого рядом. Она должна была все сделать сама. Пройти испытание. Через железо и кровь. Доказать Ночному Клану, что достойна первого следа, который учитель нанес на ее спину.
— Ты встала на путь мертвецов, таувин. Уже нет девчонки, прыгнувшей в море. Ты шагнула дальше. И упала глубже. Он первый. Но будет много других. Тех, кого ты отправишь на ту сторону. Сегодня они все пришли, чтобы поприветствовать убийцу, который никогда не слушал мольбы и не знал милосердия. И я оставляю тебя наедине с ними.
Больше не было улицы. Все тот же зал во мраке, с дымчатыми стенами и щербатым полом, с которого все началось. Только теперь в его дальнем конце висело злополучное зеркало, и из него выползали тени с синими огоньками вместо глаз. Очертаниями похожие на людей, они двигались неспешно и плавно. Их было много, десятки, и сойка сделала шаг назад, разглядывая странные лица. Большинство из них она не помнила, но были и те, кого не могла забыть. Все кто встретился с ней и отправился на ту сторону.
— Не самая плохая смерть для такой полосатой рыбы, как я, — усмехнулась она, поплевала на ладони, покрепче взявшись за оружие.
Лавиани не стала ждать, когда они подойдут к ней. Сама набросилась на них. Клинок, к ее радости, рассекал призрачные силуэты морока шаутта, и противники не могли ничего ему противопоставить. Но радоваться оказалось рано. Они вновь воскресали, появляясь из зеркала, и присоединялись к остальным, тянущим к ней руки, желающим выпить ее жизнь, забрать вместе с собой на ту сторону.
Сойка поняла, что следует делать. Вращая короткое древко, рубила тьму, наносила уколы и продвигалась через толпу. Зеркало лопнуло, обрывая вал противников, и Лавиани победно рассмеялась, но тут же выругалась, когда на противоположной стене появилось еще одно и вновь потекли тени…
Она не знала, сколько прошло времени. Час или сутки. Не помнила, сколько разбила зеркал — сотню или тысячу. Руки стали неподъемными, дыхание тяжелым, но женщина не сдавалась. Прижавшись к стене, понимая, что минуты ее сочтены, продолжала наносить уколы, экономя силы, уничтожая каждого, кто подходил к ней на длину древка.
Белый свет, вспыхнувший в непроглядном мраке помещения, ослепил ее. Она лишь успела понять, что это все проклятое зеркало. Выругавшись, Лавиани зажмурилась и замахала копьем перед собой, надеясь зацепить хотя бы еще нескольких.
— Успокойся, пожалуйста, — раздался знакомый голос указывающей. — Все уже кончилось.
Сойка, опешив, подняла веки, но перед ней все еще плавали белые пятна, не позволяющие что-нибудь разглядеть.
— Скованный тебя задери, девочка. — Она сползла по стенке. — Ты явно не спешила.
— Мне потребовалось полтора дня, чтобы тебя отыскать. Но, конечно, пожалуйста. Я была рада помочь.
Лавиани усмехнулась, сплюнула горькую слюну:
— Эти твари исчезли?
— Твари? Здесь никого, кроме тебя, не было. А ты размахивала этой штукой точно безумная.
— Вот как? Ну-ну. — Сойка уже начала различать детали и теперь увидела, что сидит в коридоре, заваленном битой каменной крошкой.
Через окна проникал тусклый утренний свет. Все так же рокотало море.
— У тебя есть вода?
Указывающая сунула ей в руки полупустую флягу, и на минуту Лавиани забыла обо всем, жадно глотая влагу. За то время, что она бродила по миру шаутта, сойка и думать забыла, как хочет пить.
Ей пришлось приложить усилие, чтобы не выпить все. С некоторым сожалением она отдала флягу Шерон, покосившись на зеркало, точнее, раму с дымящейся сердцевиной:
— Твоя работа?
Девушка кивнула.
— Шаутт поймал меня в ловушку. Теперь небось он в бешенстве.
— Я убила его.
Лавиани хмыкнула, потерла подбородок, глядя на указывающую снизу вверх. Она не верила в это. Точнее, верила, что девчонка именно так и считает, но не обязательно это является правдой. Демоны коварны. Они могут показать все что угодно. Как совсем недавно показывали ей.
— Тем лучше, — только и произнесла сойка. — А где циркач? Вроде я оставляла вас вместе.
— Он следующий, кого я собираюсь найти.
— Ясно, — сухо произнесла женщина, поднимаясь на ноги и думая о том, что если он попал в такую же передрягу, как и она, то, вполне возможно, парня уже нет в живых. — Ты видела шаутта. Значит, по крайней мере знаешь, зачем он звал тебя.
— Расскажу по дороге. Но сперва давай найдем Тэо. Без него я уходить не собираюсь.

Канат, сияющий золотом, казался бесконечным. Сколько бы ни шел по нему Пружина, тот и не думал кончаться. Слабо натянутый и ненадежный путь заставлял прилагать множество усилий, чтобы удержаться на нем.
Стопу опорной ноги приходилось ставить осторожно, каждый раз располагая пятку так, чтобы она ложилась на путь срединной частью. Спина ровная, но не напряженная, чтобы чувствовать центр тяжести, нога, находящаяся в воздухе, ловит баланс, так же как и руки, поднятые выше плеч. В правой он держал широкий, распахнутый веер, секции которого были сделаны из полупрозрачной, ярко-розовой слюды. По нему то и дело пробегали всполохи, с тихим шипением разбрызгивая вокруг морозные искры.
Под Тэо жадно и грозно ревел Брюллендефоссен, ежесекундно сбрасывая вниз огромную массу ледяной воды. До него было рукой подать, и влажная взвесь давно пропитала одежду, волосы и холодила кожу.
Впереди возвышалась одна из двух башен крепости Калав-им-тарк. Она была совсем иной, чем когда он шел здесь в прошлый раз. Ее уже нельзя сравнить с обломанным волчьим клыком.
Огромная, массивная и зловещая — на ее вершине горело единственное окно, манящее его. Пружина знал, что именно оно цель путешествия, а также знал то, что не может повернуть назад, канат заканчивался в пяти ярдах за ним и с каждым шагом становился все короче, поэтому приходилось спешить.
Дважды сильная боль в спине заставляла терять баланс, и лишь веер спасал от падения. Порой Тэо слышал, как где-то за ревом слышится издевательский смех.
Это было долгое путешествие. Такое же бесконечное, как если бы из Летоса он отправился в Пустынь. Но акробат не собирался сдаваться. Он знал, что живет, лишь пока продолжает двигаться вперед.
Когда прошло несколько часов и до окна оставалась всего пара сотен шагов, пробудился ветер. Молодой, злой, горный, и канат заплясал, заходил ходуном, стал извиваться, точно змея, умирающая в агонии. Тэо приходилось отбиваться от него веером, откидывать назад, перенаправлять, успевая отразить удар лишь в самый последний момент.
Он прыгнул в окно, когда опора под ногами загорелась, нырнул головой вперед, как в тот день, когда погиб господин Эрбет. Упал на пол, перекатился и понял, что стоит на широкой улице.
— Этого не может быть, — потрясенно прошептал Пружина.
Был яркий солнечный день, убивавший тени, пытающиеся прятаться среди белоснежных вилл, увитых виноградными лозами. В небе кричали птицы, кружась над городом огромным облаком.
Он застонал, когда боль пронзила позвоночник, отдалась в лопатке, накопилась и, разогнавшись, ударила прямо в затылок. Циркач упал на камни, сильно приложившись челюстью, отмечая какой-то частью сознания, что мостовая воняет лошадиным навозом.
Из глаз текли слезы, акробат чувствовал себя так, словно его избивали раскаленным прутом. Пружине показалось, что у него раздроблены все кости. Брусчатка дрогнула под его щекой. Раз. Другой. Третий. Она мерно отзывалась на удары сердца, и Тэо слезящимися глазами посмотрел на опрокинутый мир.
Стальная черепаха, огромное неспешное создание людей, надвигалась на него десятками прямоугольных щитов, отражавших яркое солнце. Опустились копья, в смотровых щелях закрытых шлемов сверкнули глаза. Отчего-то он видел только глаза, и в каждой паре, глядящей на него, плескался страх.
— Вот кого они в тебе видят, парень, — с сочувствием сказал шаутт, расположившийся над ним, на козырьке второго этажа ближайшей виллы, свесив ноги вниз и беспечно ими болтая. — Пустой. Чудовище. Ты ничем не лучше меня. Впрочем, таких, как ты, всегда не любили.
Черепаха приближалась. Тысячами ног, сотнями голов, распространяя по улице волны ненависти и ужаса.
— Я бы на твоем месте попытался что-нибудь сделать, — усмехнулся «Хенрин», и его зеркальные глаза были тусклыми. — Прямо сейчас.
Акробат лишь всхлипнул, оглушенный болью, которой до этого никогда не чувствовал.
— Я помогу, — вызвался демон и одним движением оказался рядом. — Это делается… вот так.
Тэо взвыл громко и нечеловечески, когда все пять пальцев руки шаутта, разрывая кожу и мышцы, вошли ему под лопатку, отдирая ее вверх. Боль превзошла все мыслимые ожидания. Она затопила сознание, свела его с ума, но не могла прорваться и копилась, копилась, копилась. Множилась, ширилась, натыкаясь на невидимую стену.
И наконец та не выдержала.
Кровь в левой руке закипела, сосуды вздулись, натягивая кожу, а затем та лопнула, брызнув алым во все стороны, обнажая черные мышцы и серебряные нервы. Молния пронзила локоть, ударила в запястье, разрушила пястные кости, сплавив их между собой. Пальцы свело судорогой. Их выломало из суставов, разрывая связки, скрутило узлом, и боль сменилась облегчением.
Что-то невидимое, освежающее, точно лесной родник, прошло через его левую руку и ударило в стальную черепаху. Акробат вновь упал лицом на камни, ощутил, как густая, горячая кровь касается его щеки.
— Видишь, как это просто — убивать. — Шаутт поцеловал его в лоб, и запах разложения из его рта был так невыносим, что Тэо вывернуло наизнанку.
Он бы захлебнулся, если бы демон не рванул его за волосы, приподнимая голову.
— Впрочем, тебе не впервой убивать, ведь правда?
Пружина застонал от ужаса, глядя на обгоревшие щиты и обугленные трупы в доспехах, разбросанные по всей улице, вплавленные в стены домов, разорванные и заброшенные на крыши. Немногочисленные уцелевшие, побросав оружие, бежали прочь.
Носок кованого сапога врезался ему в живот, и он понял, что находится в каком-то каменном подвале, освещенном факелами. Двое подхватили его под руки, поволокли, и цепь, сковывавшая ноги, звенела на каменных плитах.
Скрипнула стальная дверь, и он оказался в маленьком тюремном дворе, утопающем в лужах, расползшихся от жидкой грязи, появившейся здесь после дождя. Грубо сколоченная, сделанная наспех виселица заполнила весь мир.
Шаутт с улыбкой подтянул петлю, проверил, хорошо ли скользит узел, и подмигнул ему.
— Кто не хочет стать пустым, тот болтается немым.
Тэо хотел сказать хоть что-то в ответ, но лишь замычал.
Он не мог понять, что с ним такое, пока ему не накинули веревку на шею. Только после этого Пружина осознал, что ему вырвали язык.
Резкий удар под ногами, секунда падения, рывок. Шейные позвонки лопнули, точно яичная скорлупа под ладонью Лавиани. Акробат дернулся, и только благодаря этому движению металлическая стрела, пробившая огромный булыжник навылет, не попала ему в голову.
Тэо ошарашенно повертел головой, отмечая, что теперь он находится на равнине, где вдали виднеются низкие алые утесы. Рядом, прижавшись к нему, сидела Шерон. Чуть дальше — Лавиани, ругаясь, точно сапожник, пыталась выглянуть из-за укрытия.
— Думаю, у тебя минута. Может быть, две, — доверительным шепотом сообщил шаутт. — Есть шанс вырваться из круга, в который ты попал. Поройся в себе, найди пустого. Используй то, что является твоей кровью. Тогда спасешь их.
— Должен быть другой выход! — сказал ему Тэо.
— Конечно. Сдохнуть и отправиться на ту сторону. Эта девчонка слишком много для тебя сделала, чтобы ты дал ей умереть. Хватит ломаться, циркач. Стань тем, кто ты есть.
Пружина посмотрел в серые глаза девушки. Она не выглядела испуганной, хотя в них читалось понимание того, что они стоят на краю. И умрут.
— Должен быть другой выход, — прошептал Тэо, чувствуя, как под лопаткой просыпается знакомая боль и начинает выкручивать пальцы.
— Все хорошо, я понимаю, — прошептала указывающая, и акробат внезапно осознал то, что до сих пор не мог разглядеть.
Как она похожа на Арилу. Те же губы, подбородок, скулы и… взгляд. Лишь волосы другие — короткие и смешные, а не густая непокорная грива.
Лавиани бросилась на него со спины, опрокинула с лошади, прямо в маковое поле.
— Держите его, шаутт вас всех задери!
Кто-то навалился ему на ноги. Кто-то растянул руки.
— Давай, сиора! — крикнул светловолосый парень, в котором акробат узнал Мильвио.
Оказавшийся рядом шаутт с поклоном протянул сойке страшный двуручный топор.
— Не надо! — извиваясь, крикнул Тэо. — Не надо!
— Ты же обещал больше так не делать! — Глаза у сойки были влажными, и он удивился этому настолько, что перестал вырываться. — Обещал и нарушил свое слово. Мы не можем так рисковать, мальчик, находясь рядом с тобой. Это единственный вариант.
Топор взлетел и рухнул, даже не заметив встречи с плотью и плечевой костью, которую он перерубил рядом с суставом.
Боли не было, лишь облегчение. Он рассмеялся, когда шаутт взял его левую руку, обнюхал, точно голодный волк, и стал рвать зубами…

Удары по щекам не отличались вежливостью. Что-то коснулось его губ, рот наполнился сладким отваром, и Тэо сделал машинально сделал глоток.
— Думаешь, это поможет? — Голос Лавиани долетал до него словно через подушку.
— Скованный сказал, что отвар цветов то, что нужно.
— Скованный… — проворчала та. — Я вообще не уверена, что ты кого-то видела и это не плод твоего воображения.
— Не хочу снова спорить об этом. Во всяком случае, не сейчас. Мы с трудом его нашли и…
— За стеной ходят мэлги. Они не суются во дворец, но здесь по крайней мере два отряда. Будет тяжело уйти, неся парня на закорках.
— Поэтому так важно, чтобы он пришел в себя.
— Я вас слышу, — с трудом произнес Тэо. — Просто веки словно из железа. Никак не могу поднять.
— Слава Шестерым. — Он почувствовал дыхание Шерон, склонившейся над ним. — Я уж думала, что мы потеряли тебя.
— Мальчик куда более живуч, чем кошка. Вот только его метка…
— Не сейчас, Лавиани, — резко оборвала ее Шерон.
— Не сейчас, — покладисто согласилась та.
— Мне снился кошмар. Почти ничего не помню после того, как на нас с тобой напал шаутт. Можно еще той воды? — попросил Тэо. — Ничего вкуснее я не пробовал.
В руки ему сунули флягу, и он стал пить, чувствуя, как они улыбаются.
— Приходи в себя, попрыгун. Да поскорее. Пора убираться отсюда.
Он не имел ничего против.

Глава двадцатая
НАЧАЛО ПУТИ

Самое сложное — это первый шаг. Ибо нет ничего страшнее неизвестности, которая ждет тебя в пути. Сделав его, можно уже не останавливаться и идти к своей цели. Но немногие решаются на подобное. Не у каждого есть в крови это свойство — смело шагать по жизни или канату.
Из письма мастера Трекатто,
владельца цирка «Парящие»

— Какой шанс, что мне это поможет? — Тэо крутил между двух пальцев цветок.
— Сам и ответь на вопрос, мальчик. — Лавиани перехватила копье, находку, с которой она не собиралась расставаться, несмотря на неудовольствие Шерон, считавшей вещь, взятую из дворца Скованного, опасной. — Впервые за несколько недель у тебя на щеках румянец, а глаза блестят. Последние дни ты выглядел точно собрался лечь в гроб. Кошмары больше не приходят?
— Нет, — признался он и улыбнулся, радуясь этому. — Два дня сплю как младенец.
— Значит, средство помогает, — подвела итог указывающая, погладив хрюля по загривку. — Это видно.
— Но метка растет. И несколько линий уже у меня на плече.
Девушка, вздохнув, посмотрела ему в глаза:
— Я не буду врать, Тэо. Это замедляет болезнь и сглаживает симптомы, но не уничтожает ее. Просто у тебя есть больше времени.
— Это отлично.
— В тебе просто гора оптимизма, мальчик, — отозвалась Лавиани, чуть меняя положение румпеля и отворачиваясь от морских брызг.
— Мое нытье никому не поможет. Каждый человек в нашем мире знает, что рано или поздно умрет. Просто не слишком часто задумывается об этом. Мне представился случай помнить о той стороне, которая уже ждет. Так что я постараюсь ценить каждый день из тех, что мне отпущены. И помогу Шерон в ее деле, пока у меня есть на это силы. Большую часть жизни я жил для себя. Ни семьи, ни детей, ни любимой. Прыгал да веселил публику. Пора сделать хоть что-то стоящее.
Лавиани посмотрела на него с задумчивостью, словно видела впервые, но ничего не сказала в ответ.
Разговор затих сам собой.
До берега оставалось не больше трехсот ярдов. Талорис давно остался позади, скрылся в тумане, и акробат, на душе которого было неожиданно спокойно, вдыхал пахнущий осенью и солью воздух, думая о том, что они совершили невозможное — выбрались из проклятого города живыми.
Это оказалось непросто. Патрули растревоженных мэлгов рыскали по пустым кварталам, и все время приходилось прятаться и пережидать опасность. Только благодаря Лавиани, ее слуху и обонянию, а также упавшему на Талорис туману, такому густому, что уже в пяти шагах было ничего не видно, удалось добраться до моста через пропасть.
Пройдя через опустевший лагерь, они затерялись в лесу. К берегу шли с затаенным страхом, что их стоянку обнаружили или что хрюль уплыл обратно. Но он дождался их и даже с неохотой вылезал из своей песчаной берлоги, протяжно постанывая, не желая заходить в беговое колесо.
— Ты думала о том, чем займешься теперь? — спросил Пружина у Лавиани.
Холодные глаза сойки едва задержались на нем:
— Земля близко, циркач. Давай отложим все гадкие разговоры на более удобное время.
Их сильно отнесло волнами от поселения, и пришлось двигаться вдоль берега, прежде чем нос суденышка ткнулся в морскую гальку. Встречающие смотрели на них как на выходцев с той стороны.
— Кажется, мы станем легендой для местных рыбаков, — усмехнулся Пружина, помогая девушке вывести хрюля из колеса.
— Плевать я хотела на все легенды, — буркнула Лавиани и с неодобрением покосилась на расплакавшуюся хозяйку зверя, уже успевшую похоронить их и распрощаться с собственностью. — Куриные яйца — вот что меня интересует в первую очередь.
Она получила их через несколько минут. По просьбе Шерон женщины собрали почти два десятка, и сойка, сев на низкий забор, пила одно за другим, меланхолично давя скорлупу в ладонях и выбрасывая через плечо.
Тэо изучал свое богатство — они сорвали цветов столько, сколько смогли, забив ими оба вещмешка и сумку указывающей. По самым скромным расчетам, особенно когда эти «ромашки» подсохнут, отвара, который из них получится, должно хватить на несколько месяцев.
Их не хотели отпускать. Для маленького поселка люди, побывавшие на Талорисе и вернувшиеся оттуда, — стали главным событием за много лет.
— Останемся, — предложила Лавиани указывающей, чем несказанно ту удивила. — Мне до смерти надоело куда-то идти каждый день. Давай переночуем здесь. Арант от нас не убежит. Мы успеваем до начала штормов.
Им предоставили целый дом. К вечеру оживившийся Тэо развлек детвору и всех желающих маленьким представлением. Указывающая негромко рассказывала об увиденном на Талорисе собравшимся вокруг нее жителям, разумеется, опустив некоторые детали.
Лавиани мрачно сидела в углу, не стремясь ни с кем общаться. Затем и вовсе легла, отвернувшись к стене. Она не спала, слушала разговоры и размышляла.
Сойка еще не решила, что делать дальше. Демон ее обманул, и возвращаться в Пубир вслепую, не зная, в какой из берлог прячется Борг, когда его могут охранять сойки во главе со Шревом, — безумие. Оставаться на Летосе — еще большее безумие. Ее родина дала небольшую передышку, и только. Вполне возможно, что следует отправляться на юг. Куда-нибудь в Дагевар. Затеряться в розовых городах этого герцогства, попытаться начать новую жизнь. Точнее… дожить эту. Без скуки и тоски.
На улице залаяла собака. Она слушала ее какое-то время, затем, взяв короткое копье, вышла за дверь, закрыв ее за собой, оборвав гомон и шум. Был вечер, но бледная луна уже поднималась над горизонтом.
Она посмотрела на мелкого лохматого пса, сидевшего на цепи возле лодок. Прошла мимо него, не обратив внимания на лай, который ей достался. Встала у воды, слушая, как шумит море и постанывает хрюль, запертый в сарае. Затем побрела вдоль берега к скалам, подальше от поселка.
Шорох гальки за спиной заставил ее обернуться.
— Разумное решение — все закончить до наступления ночи, — произнесла Лавиани. — Заблудившиеся… это такая головная боль.
— Не стану спорить. — Клеро, держа в руке фальчион, остановилась недалеко от нее. — Как ты узнала, что я здесь?
— Собаки всегда тебя не любили, — солгала та, и ученица Шрева хмыкнула, не веря. — Где ты потеряла Квинта, девочка?
— Он решил пока не показываться тебе на глаза.
Это тоже было враньем. У каждой сойки есть уникальная способность. Квинт мог выслеживать жертву по видимым только ему следам. Клеро умеет сращивать сломанные кости лишь касанием. Шрев… она не знала, что может правая рука Борга. Ее умением было чувствовать других, таких как она, если те оказывались поблизости. И вечного спутника Клеро рядом не было.
— Смотри, чтобы он не заблудился, — насмешливо сказала Лавиани. — Этот прыщ не в состоянии найти собственную задницу. Ты вечно возишься с ним, точно мамаша.
— Сейчас тебе стоит подумать о своих бедах.
— Ну, надо полагать, ты пришла, чтобы их разрешить. Как там Шрев, желает меня видеть? Живой или достаточно лишь головы?
— Головы будет достаточно.
— Так я и думала. Но с этим у тебя возникнут сложности, Клеро. Как ты понимаешь, моя голова совершенно не желает расставаться с шеей.
— Порой нам приходится поступать вопреки воле других.
— Тебе стоило бы стрелять в меня из арбалета, а не болтать.
Клеро скривилась:
— Не было под рукой. К тому же люблю смотреть в глаза тому, кого я отправляю на ту сторону.
Лавиани устало вздохнула:
— Странно, что Шрев отправил тебя одну. Это на него не похоже. С Квинтом у вас были шансы, но когда ты в одиночку — не уверена, чья голова окажется в корзине с солью.
Черноволосая сойка улыбнулась:
— Ты старая. Старше моей матери. И уже не та, что прежде. Иначе бы не бежала от нас через весь мир. Я ничего не имею против тебя, Лавиани. Но Ночной Клан хочет, чтобы ты умерла. Это всего лишь моя обязанность.
— Понимаю, — мягко произнесла та и улыбнулась, показывая, что совсем не держит зла на свою собеседницу. — Я не могу одобрять того, как ты поступаешь по жизни, девочка, но мы с тобой никогда не враждовали. В память о золотых денечках я даю тебе возможность уйти. Возвращайся в Пубир. Скажи, что не нашла меня. В этом нет ничего зазорного.
Клеро покачала головой:
— Шрев не простит мне, что я сдалась. Да мне этого и не хочется. Ведь знаешь, я не сторонюсь убийств. А ты — просто лакомый кусок. После того что ты сделала, Борг выл неделю, словно покалеченный пес.
Эти слова были бальзамом для души Лавиани. Она услышала их со счастливой улыбкой.
— Я рада. Жаль, что не могла присутствовать при этом.
— Глупо было так поступать.
— Зубы за зуб. — Сойка оплела пальцами левой руки ручку баклера. — Он пожал то, что посеял. С процентами. Уверена, что не хочешь уйти, девочка? Последний шанс.
— Пожалуй, останусь. Мне будет приятно порадовать Шрева твоей головой.
Лавиани знала, что после Талориса у нее осталась лишь одна бабочка. А у противницы при самом худшем раскладе — все четыре татуировки. Если так, то шансы не слишком обнадеживающие. Но это лучше, чем если бы с Клеро был Квинт. Тогда проще было бы собственноручно вырыть яму и упасть туда, попросив их оказать любезность и закидать ее землей.
Клеро атаковала, ускорившись, используя свои способности, превратившись для глаза обычного человека в росчерк. Но не для той, кто был ничуть не хуже.
Лавиани угадала движение, нанесла укол своим нелепым, коротким копьем, метя прямо в центр быстро движущейся молнии. Та подлетела вверх, чтобы не напороться на выставленную преграду, и женщина кувыркнулась через плечо, уходя из-под удара фальчиона.
Клеро уже сменила направление, оказываясь рядом, и только благодаря своей интуиции и вовремя выставленному щиту Лавиани сдержала напор. Под следующий удар она подставила копье, взятое обратным хватом, развернулась на пятке, стараясь ребром баклера задеть размытый силуэт, снова отпрыгнула назад, припадая к земле, закрываясь, стараясь стать как можно менее уязвимой.
Время действия татуировки закончилось, и Клеро обрела свой привычный облик и обычную скорость.
— Довольно бездарно, — сказала Лавиани. — Минус один талант.
И тут же пошла в бой. Ткнула в лицо, в грудь, в бедро и в правое плечо. На каждую из атак уходила доля секунды, они были стремительными укусами, впрочем не достигшими своей цели. У Клеро были крепкие руки, и она без усилий сбивала копье в сторону. Нападала в ответ, ловко управляясь с фальчионом, но благодаря маленькому кулачному щиту Лавиани каждый раз срывала атаку, не давая той развиться во что-то действительно опасное.
Они кружили больше двух минут, осыпая друг друга градом ударов и не забывая поглядывать на все еще бледную луну, забирающуюся на темнеющее небо.
— Неплохо для старухи. — На левой руке Клеро появилась тонкая царапина. Она провела по ней языком, ухмыляясь. — Большего я тебе не позволю.
Та в ответ презрительно сплюнула себе под ноги. У девки, несмотря на ее молодость, была отличная техника и хватало практики. Впрочем, чего-то иного ожидать было глупо.
Очередной талант, который использовала ученица Шрева, — троение, стал для Лавиани тяжелым испытанием. Сражаться одновременно с тремя быстрыми, опытными противницами, пускай две из них морок, оказалось сложно. Поблизости не было никакой стены, чтобы прикрыть спину, поэтому сойку сразу же заключили в тиски и взяли в оборот.
Она двигалась на пределе своих возможностей. Щит, копье, щит, укол, закрыть лицо, рубануть по голени, сделать шаг назад, спасая колено, развернуться и встретить рубящий удар фальчионом в горло.
Лавиани тычком баклера расплющила нос одной из противниц, уходя ей за спину, круговым движением копья, раскрутив то над головой, проломила ошеломленной ударом Клеро череп. По тому, что две остальные кинулись на нее еще более яростно, а не исчезли, сойка поняла, что уничтожила лишь обманку.
Черноволосая взвилась в небо, двумя ногами обрушиваясь на щит, опрокидывая Лавиани на спину. Но и сама не успела отпрыгнуть. Узкий, тонкий, мечевидный наконечник копья вошел ей в верхнюю часть живота, выйдя из спины, разворотив позвоночник.
— Минус второй талант, — улыбнулась сойка рассерженной Клеро. — Что еще у тебя есть в рукаве, девочка?
— Не будь у тебя щита, ты бы уже сдохла! — прорычала та.
— Будь у меня арбалет, ты бы мне уже не грозила, — рассмеялась Лавиани, не желая показывать, какие силы ей пришлось приложить, чтобы уцелеть. — Все же стоило взять Квинта. Без него ты как-то совсем бесполезна. А ведь я пока еще даже ничего не использовала.
— Потому что ты выжгла все свои метки! — скривилась та, переложив фальчион в левую руку.
Бой продолжился, и более молодая противница снова попыталась перехватить инициативу, оттеснить Лавиани к морю и мокрым камням.
Та отчаянно сопротивлялась и нанесла Клеро еще один порез, теперь уже на плече. И в этот раз упустила миг, когда был использован талант. В голове вспыхнул свет. За одно мгновение из яркой точки он разросся в солнце, ударил изнутри по костям черепа, лопнул беззвучным взрывом в ушах.
Ошеломленная, полуоглушенная, с глазами полными слез, она выставила перед собой баклер, и тот содрогнулся, когда фальчион врезался в него. Они вцепились друг в друга, схватив за запястья, фиксируя щит и клинок, не давая нанести смертельный удар, зарычали. Лавиани боднула, лоб врезался во что-то, хрустнуло, раздался полный боли и ярости крик. Ловкой подсечкой ее опрокинули на землю, и, падая, она выронила свою защиту, но ее стальные пальцы, точно тиски, не давали руке Клеро опустить фальчион на голову.
Они боролись, и внезапно локоть правой руки Лавиани пронзила горячая молния. Ученица Шрева смогла дотянуться до болевой точки, обездвиживая всю правую половину тела противницы. Но та не сдалась.
Фальчион поднялся и опустился.
Старая сойка встретила его раскрытой ладонью, сжигая свою единственную бабочку. Ее кожа, теперь не уступавшая по прочности стальному доспеху, выдержала, и Лавиани, сомкнув пальцы на клинке, что есть силы дернула на себя, вырывая его из руки Клеро, отбросила в сторону.
Противница прыгнула за ним, но Лавиани, несмотря на непослушное тело, удалось схватить ее за щиколотку, резко потянуть к себе. Она тоже умела играть в подобные игры, и стальные пальцы сжались на стопе напарницы Квинта, попадая на болевую точку, заставляя ноги онеметь, давая мгновение форы.
Рука Лавиани метнулась к карману на штанах, выдернула короткий кожаный сверточек и отшвырнула его, удерживая содержимое. Даже плохо видя и все еще не чувствуя правую половину тела, она знала, как следует поступить.
Все заняло буквально секунду — икра Клеро была слишком близко, чтобы не воспользоваться такой возможностью.
Следующие несколько минут она лежала, стараясь восстановить дыхание, ожидая, когда зрение окончательно к ней вернется, слушала, как со всхлипами пытается втянуть воздух та, что собиралась забрать ее голову, и улыбалась.
Она была вполне довольна собой.
Копье валялось в паре шагов. Лавиани подобрала его после того, как прикрепила к поясу баклер, на котором появилось несколько свежих отметин. Чехол для оружия найти оказалось гораздо сложнее. За время боя они отошли довольно далеко от того места, где все начиналось, и, ругаясь сквозь зубы, сойка бродила среди пучков сухой травы, напрягая глаза из-за наступившей ночи.
— Не это ищешь?
Она повернула голову и увидела Тэо, стоявшего возле камней, протягивая ей чехол.
— Все может быть, — буркнула та, забирая находку и стараясь скрыть свое замешательство. Только сейчас Лавиани поняла, насколько она устала во время боя, раз не услышала акробата. — Какого Скованного ты тут забыл, мальчик?
— Ты ушла, — пожал он плечами, дружелюбно улыбаясь. — Помня о том, что порой ты исчезаешь без предупреждения и не в твоих планах возвращаться, я все же хотел попрощаться.
— Не собиралась уходить.
— Я довольно быстро это понял, — ухмыльнулся тот. — Это ведь была сойка, да?
— Вечно задаешь вопросы, на которые известен ответ, — проворчала та.
— Ты так и не рассказала, от чего бежишь и почему тебя ищут такие же, как ты.
Она зыркнула на него исподлобья. Взгляд был красноречивее слов. Ее ухо услышало тихий шорох за камнями, и Лавиани сказала громко:
— Да вы, шаутты вас дери, издеваетесь?! Вы сговорились, что ли?
— Должна же я была тебя подстраховать. — Шерон выбралась из своего укрытия. — Наступила ночь. Вдруг кто-нибудь из вас стал бы заблудившимся, а рядом фермы. Вы оба как-то внезапно ушли, и я подумала…
— Оставь, — вяло отмахнулась Лавиани. — Вы вечно чего-то там себе придумываете. Связалась же я с вами на свою голову.
Акробат подошел к телу, склонился над Клеро и сказал с печалью:
— Красивая.
— Она бы оторвала тебе голову и пинком запустила ее в море.
Лавиани не интересовали покойники, особенно если те были мирными и не собирались вставать, чтобы наброситься на нее. Она аккуратно подняла с земли оставшиеся иглы мэлга, завернула их в плотную кожу.
— Яд? — спросила Шерон.
— О да, — довольно ухмыльнулась сойка. — Чудесная вещь.
— Не сказала бы.
— Быть может, когда-нибудь такая иголка спасет не только мою, но и твою жизнь, девочка. С учетом того, что ты собралась сделать и в какое путешествие отправиться.
— Я вряд ли смогу убить человека.
— Даже если он будет убивать тебя?
Шерон промолчала, и Лавиани усмехнулась.
— Да. Порой ты как маленькая. Придется мне пойти с тобой.
Они оба обернулись к ней, и сойка буркнула:
— Ну, чего уставились? Я же слышала, о чем вы говорили сегодня утром. Вы идете вместе. Ведь так?
— Так, — не стал отрицать Тэо. — Великие волшебники…
— Стоп! — Лавиани подняла руку. — Стоп! Ты действительно веришь, что этот парень жив, несмотря на то что прошла тысяча лет? Ну ладно она…
— Раз жив Скованный…
— Это указывающая считает, что говорила со Скованным, — снова перебила его Сойка. — А вполне возможно, что это всего лишь очередной гадский шаутт. Который ведет какую-то свою игру. Но допустим. Тион жив. Попробуйте найти его. Вам вполне может понадобиться моя помощь.
— Лично я не против…
— Еще бы ты был против! — фыркнула она, но Тэо это не смутило, и он продолжил:
— Просто ты обычно не слишком любишь компанию.
— Не люблю, — согласилась она. — Но у меня есть свои причины отправиться в путь. Летос мне что-то разонравился.
— Я буду рада, если ты пойдешь с нами, — сказала Шерон.
Лавиани внимательно посмотрела на нее и сухо кивнула.
— Хорошо. И скажи мне, пожалуйста, где ты собираешься искать Тиона? — Сойка подозрительно прищурилась. — Чему это ты улыбаешься?
— Ты сказала «пожалуйста». Едва ли не впервые на моей памяти, — мягко произнесла девушка.
— Велико достижение! Ну так что? Как искать легендарного героя прошлого?
— Думаю, стоит начать с того места, где его видели в последний раз.
— Тысячу лет назад? И где же случилось это знаменательное событие? Соланка? Или Кариф?
— Рубеж, — негромко ответил ей Тэо.
Лавиани тихо присвистнула:
— Вы, ребята, легких путей не ищете. Путь через весь континент, на границу с Пустынью. Ну, после Талориса одним дурным местом больше. Делов-то.
Она улыбнулась своим спутникам, а на душе у нее скребли кошки. Сойка понимала так же, как это понимали Тэо и Шерон, — скорее всего, их ждет неудача. Потому что найти великого волшебника, даже если он до сих пор жив, будет не просто.
Совсем не просто.

Они ушли.
Луна, висевшая над всем миром, засияла в полную силу, и ее серебристый свет родил множество теней. Они потекли по земле Летоса, точно живые, собираясь вокруг скал, травы, мха, низких деревьев и мертвой. Плохо лежащий камушек покатился, ударился о другой, стукнул, словно одна из теней отбросила его от себя.
Ветер играл с темными, красивыми волосами погибшей сойки, создавая впечатление, что те живут собственной жизнью, существуя отдельно от остывающего тела. В небе промелькнула еще одна тень — бородатая неясыть беззвучно пронеслась над берегом и внезапно шарахнулась в сторону, словно что-то напугало ее, властвующую ночами над этими землями.
Руки Клеро напряглись, и она села, глядя на желтеющую луну. А луна смотрела на нее и никому не могла сказать, что глаза у женщины были точно расплавленная ртуть.

Москва
Июль 2007 — июнь 2014

ПРИЛОЖЕНИЕ

Эпохи 
Первая эпоха — Эпоха Безвременья Вторая эпоха — Эпоха Рождения Третья эпоха — Эпоха Света Четвертая эпоха — Эпоха Процветания Пятая эпоха — Эпоха Забвения

Названия месяцев 
Месяц Ворона — первый месяц зимы. Месяц Мантикоры — второй месяц зимы. Месяц Снегиря — третий месяц зимы. Месяц Креста — первый месяц весны. Месяц Единорога — второй месяц весны. Месяц Соловья — третий месяц весны. Месяц Щита — первый месяц лета.
Месяц Тени — второй месяц лета.
Месяц Дракона — третий месяц лета. Месяц Журавля — первый месяц осени. Месяц Меча — второй месяц осени. Месяц Василиска — третий месяц осени.